Колдуны - Фигль-Мигль

неё в упор? Отчасти да. Отсутствие интереса, простого любопытства… Порою он сердил меня до того, что я ностальгически вспоминал Белинского с его знаменитым «как можно идти ужинать, пока мы ещё не решили вопрос о существовании Бога» или рассказы Льва Тихомирова о товарищах его революционной юности.

И это было проблемой, которую замечали многие. Обухов в своём набиравшем известность видеоблоге как-то спросил: «Где они, молодые идеологи чего бы то ни было?» – и сам себе ответил: «В лучшем случае вне зоны доступа».

«Народилось и окрепло поколение людей, – продолжал он, – которые не ценят остроумия. Которые его просто не понимают. Появились кружки и целые движения, считающие подобное непонимание доблестью. Никто из них не читал Некрасова, но они говорят его словами: я не люблю иронии твоей. Хорошо, допустим. – (Допустим! штаны спустим! тут же вставил скучающий Вася.) – Но если ты серьёзен, если ты не хочешь грязнить чистые ризы своей идеи шутками-прибаутками, так, наверное, у тебя эта идея есть? Ведь не просто ради здорового образа жизни натянута эта постная морда?»

Молодые подписчики ответили ему возмущённым воем. Соло парировал насмешками. Он уже не знал удержу. Он говорил: и не только идей не осталось. Можно сказать, что наблюдается общий упадок творческих сил. Да одной вашей музыки достаточно, чтобы эмигрировать в тринадцатый век! Почему именно в тринадцатый? спросили его с некоторой оторопью. Потому что под копытами татаро-монголов хотя бы не приходится делать вид, что это не копыта!

«Идёт путём Каткова, – сказал я Васе. – Настроит против себя всех».

«Ага, – сказал Вася. – Катков, конечно же. Что-то такое я и предполагал».

Катков, энергический вождь охранительной России, был человеком, которого никто не любил. «Московский опричник». «Лейб-гоф-обер-журналист». «Сторожевой пёс самодержавия». «Департамент Каткова». (О редакции на Страстном бульваре.) Так бесстыдно разевает пасть, точно голова в «Руслане», которая орёт: кто здесь ходит?!

Он печатал Тургенева, и Тургенев отказался с ним чокнуться на думском обеде в дни пушкинского праздника. Он печатал Достоевского, и Достоевский в сторонних разговорах уверял, что связался с Катковым только «из денег». Он печатал Льва Толстого, и Толстой, единственный, кто позволял себе писать Каткову в стиле «делай по-моему или прощай», не имел для него ни одного доброго слова. Сухово-Кобылин, только благодаря Каткову опубликовавший в 1869-м свою трилогию, был в претензии, что тот не захотел помочь с театральной цензурой. («Это же полнейшая бездарность!» – говорил Феоктистов. «Подумаешь, – отвечал Шумский, желавший “Дело” для бенефиса. – У нас только скажи громко со сцены, что все губернаторы дураки, как театр разнесут от восторга».) Лесков, долги которого предыдущему издателю Катков выплатил, которому подарил отдельное издание «Соборян», стонет и жалуется, как обесчещенная девица, и в день смерти Каткова пишет безумный, весь из яда и ненависти некролог, только чудом не попавший в печать. Даже Болеслав Маркевич, у которого «Русский вестник» брал вообще всё, не упускал случая посетовать, что в редакции царствует невыразимая бестолочь, а в катковском кабинете, как в бездонном море, лежат погребённые навсегда рукописи.

«Русский вестник» был лучшим русским литературным журналом на протяжении трёх десятилетий, и его редактора (одновременно бывшего редактором «Московских ведомостей») попросили вернуть приглашение на торжественные, в честь Пушкина, заседания Общества любителей российской словесности: дескать, по ошибке послали. (Катков билет вернул, а скандальное письмо Распорядительной комиссии преспокойно опубликовал в «Московских ведомостях».) Это было внове, и сейчас уже трудно представить, как на всех подействовало. Иван Аксаков, уж на что не любил и не уважал Каткова, пришёл в ужас; Константин Леонтьев пришёл в негодование: из-за политической ненависти, из-за личной вражды к неуступчивому и сильному человеку на литературном празднике отвергли литературные заслуги московского публициста.

Сам я считаю, что событие не стоило произведённого вокруг него шума.

Памятник Пушкину долго собирались ставить в Петербурге, но в итоге поставили в Москве летом 1880 года, отметив открытие на московский лад, обедами и речами. (Московская тризна, сказал злой Леонтьев.) Россия прислала делегатов от всего, что сочла литературой: вплоть до Русского хорового общества. (Бог ты мой, ведь не ради Пушкина они собрались! Интеллигенция восприняла праздник как съезд, смотр и манифестацию.) Достоевский произнёс свою знаменитую речь. Тургенев и его клика отвергли предложенное Катковым примирение. Щедрин и Лев Толстой отказались почтить присутствием. Много это или мало? «Общество русское доказало свою “цивилизованную” зрелость, поставило Пушкину дешёвый памятник, – по-европейски убирало его венками, по-европейски обедало, по-европейски говорило на обедах спичи». (Злой, злой Константин Николаевич.)

Катков уже тогда был именем и флагом; очень скоро самые известные его фразы ознаменуют эпоху. «Встаньте, господа! Правительство идёт, правительство возвращается!» «У каждой проблемы есть фамилия». «Революционер говорит правительству: “Уступи или я буду стрелять!” – а либерал говорит правительству: “Уступи или он будет стрелять!”». В них, этих фразах, есть настоящий ораторский блеск, но как раз ораторствовать Катков не умел, и если приходилось, говорил глухим голосом и смущённо. (Неудивительно. Он был страстный человек, а оратору подлинная страсть только помеха. И это, в свою очередь, сделало из него отличного публициста. Он не мучился никакими сомнениями, не вдавался в отвлечённые вопросы; его слово было незамысловатое, немудрёное, но властное.)

Катков был страстный человек, и нечего ставить ему в вину, что он был единственный живой, а вокруг него все скопцы. Он жаждал быстрого воплощения своей мысли в дело, не умел ждать, слепо увлекался собственной ненавистью то к одному, то к другому и был, как все практики, человек минуты, – который только потому и получил своё огромное практическое влияние, что весь был в минуте и ради минуты. «Нельзя писать всё то, что думаешь, – говорил он мне. – Они, – (имея в виду читателей), – бог знает как ещё всё это поймут».

При всей его практической смётке он, не имея ежедневного дела с бюрократией, смотрел на неё несколько наивно. И в шестидесятые, разглядывая издали, и позднее, рассматривая в упор, он так и не разглядел, что это за люди и как они работают. (Что роднило его с князем Мещерским.) Умер тайным советником – и не понял ничего! У самого негодного или фрондирующего министра было чувство солидарности, готовность принять свою долю нравственной ответственности за общие действия: пусть это люди, чьих мнений не разделяешь, чьи пути – не твои пути. Катков вопил «измена!», заметив несогласие, всю жизнь искал и находил предателей, видел козни там, где были только недомыслие и бездарность. И сам, разумеется, был разоблачитель и защитник, ратоборец, великан, тушивший пожары, усмирявший мятежи, уничтожавший обманы и прокламации, священный руководитель общественным мнением, который заявляет, что против такой-то особы ничего не имеет, а в целом недоволен нашей политикой.

Я видел это часто, хотя чаще с либеральной интеллигенцией: как человек из общества, не выращенный для власти и не прошедший бюрократической или армейской выучки, внезапно оказывается в положении властителя дум, когда он обладает властью большей, нежели любой сановник, и как страшно его это пьянит. Поскольку меры у нас никогда не знали, Каткова в какой-то момент начали ставить рядом с государем, судить того и другого, пустили нелепую молву, будто царь отвернулся от Михаила Никифоровича как раз в ту минуту, когда вся