Колдуны - Фигль-Мигль

и бессилия, пенсионер в панамке поверх внезапно проявившейся лысины. Как страшно ему проснуться разлучённым со своим вицмундиром, перестать принадлежать; как легко этим воспользоваться.

Но сказать наверное я не мог ничего. Правдолюбов, и его мотивы, и его ухватки, и даже представление о том, что он за человек, если служба ещё не выжгла в нём человека, оставались для меня terra incognita. Комиссия не подчинялась Смольному, и наш Фомин постарался, чтобы это не было пустой формальностью. С его несчастным даром не видеть за бумагами людей он перегнул палку, добавив к действительной ненависти выпестованную, чтобы даже молодые чиновники, которым дворянства ждать и ждать, прониклись к нам неприязнью. Это привело к тому, что сплетни из Смольного доходили до нас окольным путём, с дополнительными искажениями. А сплетни из Следственного комитета не доходили вовсе.

– Чуть ли не в пособничестве терроризму обвиняют, – сказала Шаховская. – Ещё ничего не предъявили, но обыск был. Да, Лёва?

Лёва согласно кивнул:

– Как же без обыска? Не хотите по-плохому, по-хорошему будет хуже.

«Константин Петрович? Как вы думаете, в тех гаражах нашли что-нибудь?»

«Думаю, что и не искали. Забудь ты уже об этом».

«Не могу. Это было знаковое событие. Вы на нём целую теорию выстроили».

– Что же теперь будет? – спросил Вася вслух.

– А ты не знаешь? В установленные законом сроки вынесут постановление о мере пресечения.

Вася и Шаховская смотрели во все глаза, стараясь понять, торжествует ли Вражкин. По моему мнению, он не торжествовал.

– Лёва, а тебе не предлагали? Показания какие-нибудь?

– Ерунды говорить не нужно. Что я могу показать, по-твоему?

– А это уж что потребуют. Хотя бы отредактированную версию того, что случилось в Гатчине. В конце концов, он тебе никогда не нравился.

– И вот по причине личной неприязни я дам ложные показания.

– Ещё как.

– Не дашь, – успокаивающе сказал Вася. Он посмотрел на Шаховскую. – Он не даст. Его совесть потом замучит.

– Меня? – удивился Вражкин.

– И чёртики кровавые в глазах! – со смехом сказала Шаховская.

«Шутка́ дэ Калюга́, – сказал я Васе. – Ну-ка, посмотри на неё неодобрительно».

«А в чём дело?»

«Потом объясню, в чём дело. Смотри!»

– Васнецов, прекрати гримасничать.

Итог подвёл Вражкин:

– Кому-то из руководителей «Искры» сказали, что будет мирный пикет и нужна картинка, на которой мирный пикет разгоняют с неоправданной жестокостью. Недолго думая, руководитель, зная Петрову, говорит ей, что Комиссию придут взрывать бомбами, но это даже к лучшему, потому что давно пора. Петрова, предсказуемо решив, что бомбы – это перебор, предупреждает тебя. Ты, по идее, в истерике бежишь к Фомину, а Фомин, тоже в истерике, поднимает на ноги все наличные антитеррористические силы города. Если повезёт, мирный пикет расстреляют, пока они будут доставать свои плакатики.

– Но мирного пикета в итоге не было.

– Да. Точно так же, как руководство «Искры» использовало Петрову, некто использовал их самих.

– Или слепое орудие на поверку оказалось неслепым и брыкающимся, – сказала Шаховская.

– …Но Шпербер-то здесь при чём?

– Ни при чём. Это случайное совпадение. – Вражкин холодно глянул на поставленный перед ним десерт. – В любом случае я рад, что он доигрался.

– А вот нам его будет не хватать. Скажи, Васнецов? Считаешь ты Аркадия Ивановича вернувшимся с азиатских берегов Алкивиадом, которого не догнали стрелы врагов, когда он выбежал из зажжённого дома возлюбленной?

– Бессердечной скотиной я его считаю, – сказал Вася.

Шаховская мечтательно улыбнулась:

– В бессердечии – секрет подлинной элегантности.

– Кредитов-то на свои галстуки он точно не брал, – сказал Вася, поразмыслив.

– Ах, теперь кредиты во всём виноваты.

– А всё взаимосвязано, – сказал Вражкин неожиданно. – Кредиты, банки, ипотеки. Бедный платит втридорога и ишачит всю жизнь, а ему говорят, что бедность – его собственная вина, это он недостаточно упорный, недостаточно инициативный. Не придумал, как половчее обдурить таких же. Потому что инициативный разом вынимает из кармана двадцать миллионов и покупает отличную квартиру в центре. А безынициативный со своей ипотекой те же двадцать миллионов заплатит за двушку в Девяткино. И поскольку безынициативных несоизмеримо больше, именно они крутят экономику. Чтобы деньги в карманах инициативных не переводились. Потому что деньги берутся не из воздуха. И в большом кармане инициативного нет ничего, чего бы он не вынул из чужих маленьких кармашков.

У Шаховской глаза на лоб полезли.

– Ты только что смеялся над людьми, которые вроде как за бедных.

– Я смеялся, потому что они клоуны. Если придёт кто-то, кто клоуном не будет, смехом мы не отделаемся.

«Да, большая история неблагосклонна к маленькому человеку, – не вытерпев, сказал я Васе. – Об этом ещё в “Медном всаднике” написано. И у маленького человека есть своя правда – только она такая же маленькая, как он сам. И правда большая её давит и всегда будет давить».

«И по-вашему, это правильно?»

– Не ожидала. И от кого? От тебя! Ладно бы Васнецов, с его мозгами. Или их отсутствием. – Шаховская сердито посмотрела на Васю. – А ты чего молчишь?

– Это потому, что у меня мозгов нет.

– Обычно так говорят люди, которые считают, что у них очень даже есть мозги.

– Определись как-нибудь, – сказал Вражкин. – Мы можем повторять «клоуны», «клоуны» сколько угодно. С высокой долей вероятности, мы окажемся правы: мне трудно представить, даже с поправкой на нашу недоброжелательность и пристрастность, что из этого цирка выйдет что-либо путное. Но цирк возник не на пустом месте. Оно чертовски не пустое и взывает, желая быть увиденным.

– Именно что на пустом! Да вся история доказывает, что коммунизм несовместим с человеческой природой! Человеческая природа не поддаётся улучшению! – Шаховская знала за собой способность повышать в сердцах голос и заранее принимала меры, но промахивалась. Теперь она разъярённо шипела. – Чуть стала жизнь получше, построили наконец новое общество – и человек тупо начинает гадить. Не стали свою прекрасную страну в девяносто первом защищать? А теперь плачут и просят вернуть обратно? Плачьте-плачьте, ещё и крепостное право назад получите. И поделом! И правильно! И вообще, Лёва, тебе-то с какой стати заморачиваться?

– Возможно, я на дороге в Дамаск?

– Ты выбиваешься из образа.

– Нет, меня подменили. – Вражкин допил кофе и встал. – Если я вижу серьёзность проблемы, которая маячит где-то за кулисами, это не значит, что я сочувствую тем, кто кувыркается сейчас на арене. Если я чему-то или кому-то не сочувствую, это не значит, что я их не понимаю. – Он надел пальто и пробежался быстрыми пальцами по карманам, проверяя, всё ли на месте. Холодный, расчётливый, уверенный в себе Лев Александрович Вражкин. Только вот руки у него стали подёргиваться, и на лице —

«Вася, куда ты смотришь?»

«В свою тарелку».

– Мне это не трудно, – закончил Вражкин. – Я не ослеплён почерпнутыми в книгах фантазмами. – Могу предположить, что, сказав это, он крепко и упрямо – чрезмерно крепко, напоказ упрямо – сжал губы. Переусердствовал.

Герои приснопамятного романа «Что делать?» подлежат, как подметил Пётр Цитович, уголовному преследованию по десятку статей Уложения о наказаниях – от двоебрачия с подлогом до употребления чужих паспортов. За одно только сводничество мужем жены, которым занимается Лопухов (ст. 998 и 999), прописаны лишение всех