Колдуны - Фигль-Мигль

в нём в холодное презрение, а в живых его держали только инерция огромного опыта и взаимная звериная ненависть между ним и Витте. Позвали меня, старого и немощного, после того как не захотели молодым и сильным… видать, дело совсем плохо. Он стал символом краха и предчувствовал свою судьбу, когда говорил: «Меня ославят врагом народа, но пусть будет что будет». Я тогда вполне ему сочувствовал.

«Да, и назвали подлецом».

«Ты всегда запоминаешь не то, что нужно».

«Потому что то, что нужно, приходится зубрить. А шуточки как-то сами собой западают».

«Нельзя смотреть на историю как на набор острот».

Шаховская, получив такой (неискренний) ответ, спросила бы: «Почему?» Сказала бы: «Только так и надо». Вася, счастливо не заметив открывшейся возможности схватить меня за руку, смог только огрызнуться:

«Может быть, я предпочитаю историю как набор острот».

«Какая же твоя любимая?»

Вопреки моему расчёту, он подумал и умудрился вспомнить.

«Александр Третий говорит Победоносцеву: “Не может быть, чтобы Россия погибла”. А Победоносцев отвечает: “И не такие царства погибали”».

Ах ты, мальчишка!

«Я тебе этого не рассказывал».

«Конечно, нет. Это Шаховская рассказала. У неё тоже с шутками лучше, чем со всем остальным».

«Это, Вася, не шутка».

«Нет? Посмотрите вокруг, Константин Петрович».

Перед – что нас ждало? лекция? прения? – перед заседанием участники группками стояли в просторном фойе. Сотрудники «Традиции», чиновники средних лет, университетский люд и даже какие-то, судя по сочетанию потасканных лиц и развязности, литераторы обменивались весёлыми речами, готовясь немного потерпеть, а потом закусить и выпить.

«Интересно, – сказал я Васе, – фуршет предусмотрен? Помнишь у Вельтмана? Так, маменька, называется, когда на стол не накрывают, а просто подают кушанье. – Как просто? – Каждый возьмёт себе чего-нибудь. – Чего-нибудь у меня не будет, а будет ужин. Погляди, вот Беркутов».

«Нет, мы туда не пойдём».

Мы пошли в противоположную сторону и набрели на компанию из нескольких человек. Женщина (дама?), в строгом костюме и безукоризненно причёсанная, ораторствовала, широко разводя короткопалые ручки. Слово «витийствовала» тоже подойдёт.

– В конце концов, это Смехотворно. Мы можем, – она поправила самоё себя, – нет, мы должны! Самим себе должны, чувству сословного самоуважения… должны Потребовать, чтобы наши дела в Комиссии разбирали равные нам. Это становится невозможно Терпеть! Люди, не имеющие наших Заслуг, нашего представления о Чести, берутся судить о наших Поступках, как будто могут понимать Мотивы, которыми мы руководствуемся! Этот тонкий настрой, эти флюиды… Что могут не дворяне обо всём этом знать? Ничего! У них нет специального органа, чтобы флюиды ловить. Они не такие люди, как мы. Другой породы. Не удивлюсь, если кто-то из них время от времени пытается свести личные счёты. Не удивлюсь, если кого-то время от времени подкупают. И это не Возгласы одни, а точные Факты!

Голос и интонации были мне знакомы. Потом дама повернулась, и я узнал Ольгу Павловну, приснопамятную гарпию.

Мы расстались с ней, как и со всей охтинской администрацией, в середине лета и с тех пор не видели и не слышали. Могу добавить: и не вспоминали. Могу уточнить: при известии о том, кого берёт с собою Фомин, уходя возглавить Комиссию по соглашению, с ней случилась некрасивая истерика.

Увидев Васю, Ольга Павловна открыла рот, поперхнувшись словами и глубоким вздохом. Правую руку она обличающе подняла, а левой схватила за локоть одного из своих слушателей, фигурой представляющего практически квадрат, а лицом – потревоженного барсука.

Квадратный изготовил плечо, будто собирался подойти и толкнуть. Я напомнил себе, что дело происходит не в подворотне, не на толкучем рынке. К сожалению, грубияну не нужна подворотня, и взрослые люди, чувствуя за собой силу, могут быть злы и бессмысленно жестоки, как школьники.

– Ты! – сказала Ольга Павловна. Она сделала вид, что мучительно припоминает учёное название ползущей по краю её башмака букашки – перед тем как стряхнуть и притопнуть. – Как тебя, Васнецов. Живой Пример и Иллюстрация. Вот, господа, полюбуйтесь. Типичный представитель швали, которую набрал себе Фомин. – Она с отвращением оглядела Васю. – Молодые, непредвзятые, с чистыми руками. Чистые у тебя руки?

Вася посмотрел на квадратного:

– Нет, только что в жопу засовывал.

– В чью?

«Вася, не опускайся до их уровня. Они того не стоят».

«Они понимают только тех, кто опускается до их уровня».

«В таком случае лучше остаться непонятым. Потому что быть с ними наравне может лишь такой же, как они. Человек с некоторым запасом собственной душевной грязи».

– Ольга Павловна, – сказал квадратный, – а давайте я сам разберусь. – Он резко, коротко подвигал головой вправо-влево. – Некоторые не понимают, когда словами.

Я заметил, что остальные, хотя глядели волками, не спешили себя компрометировать. Сама Ольга Павловна, не будь она захвачена врасплох, нашла бы способ ужалить не так откровенно. Один квадратный смотрел в упор, и в его тёмных глазах было желание драки. Совсем неумный, подумал я. Но лояльный и смелый. Или попросту хочет сорвать на первом попавшемся какие-то личные огорчения.

– А вы кто? – спросил Вася.

«Неудачный вопрос, – сказал я. – Ведёт к эскалации конфликта. Кстати говоря, решительно не понимаю, почему это выражение так любят люди из телевизора. Как будто можно спрятаться за словами, окрестив драку или войну как-нибудь позаумней. Это всё Гегель виноват, со своей обескровленной диалектикой. У Гоббса с его варварским bellum omnium выходило веселее. Ты в самом деле собрался махать кулаками?»

«Здесь, с этим? Я что, похож на идиота?»

«Да».

«Это был отвлекающий манёвр! Не захочет он махаться. Не здесь. Не так».

Квадратный тем временем собрался с мыслями и рявкнул:

– В пальто! Глаза разуй!

Я всегда пытался вообразить, как бы выглядела в жизни сцена из Достоевского. Жуткие публичные истерики «Идиота», губернаторский бал в «Бесах», как бы тяжело от них ни было, оставляют с чувством, что жизнь такого не потерпит: слишком всё продумано, слишком чересчур. Но потом происходит что-нибудь совсем простое – упавшая чашка, оброненное слово, неуместный смех, – и становится ясно, хотя бы на миг, что сумасшествие от повседневности отделяет очень тонкая грань и только неимоверные, ежедневные усилия, которые прикладывает каждый, не догадываясь в своей одинокой борьбе об усилиях и борьбе других, спасают общество от коллапса.

В этой компании квадратный исполнял роль скорее сына натуры, чем остряка. Реплики его были грубы и отрывисты и зачастую лишены смысла. (И при чём тут пальто? Ради рифмы?) Но понятный и дикарю смысл ритуала проявлялся в них ясно и грозно.

Ольга Павловна меж тем очнулась. Скандала здесь и сейчас она хотела не больше моего.

– Тише, Арсений, – сказала она своему квадратному рыцарю-барсуку, вся – шёлк и переливы, трепет ресниц, – не стоит. Не будем опускаться до их уровня. Они только этого и ждут. – И Васе, державно: – Не следовало тебе, Васнецов, говорить так громко. Мог бы сойти за человека с манерами.

Вася сумел не засмеяться.

«Видали, Константин Петрович? Вы считаете, что их уровень где-то внизу, и они, уже про нас, так считают. Возникает некоторая путаница. Пошли отсюда?»

Но сзади ему на плечо легла рука, и звучный ясный голос Шаховской уничтожил возможность обоюдно приемлемого отступления:

– А вам не следовало вообще открывать рот.