Колдуны - Фигль-Мигль

«Соглашайся», – сказал я.

– Нет, спасибо, – сказал Вася.

Беркутов загулял преждевременно: уже через неделю Аркадий Иванович был на свободе.

19

Петербург – парки, Москва – сады. Петербург – публика, Москва – народ. В Петербурге – сцена, в Москве – зрители. Казённый дом – усадьба. Мелкий дождичек – гроза или снег по колено. Каждый раз, появляясь на берегах Невы, Соло Обухов привозил с собой запах простора и жизни, глубокое, московское чувство органики. От домов до людей – ничего умышленного, обуженного, с рождения взятого в тиски; всё выросло без большого плана и истязательств, как бог на душу положит, и для всего нашлось место. Ещё в семидесятые князю Владимиру Долгорукому, тогдашнему генерал-губернатору (потом его, легенду двадцатипятилетней выдержки, убрали, чтобы освободить место для великого князя Сергея Александровича), жаловались, что по Москве гоняют коров, просили запретить (что про нас иностранцы скажут, коровы разгуливают по Кузнецкому Мосту). Долгорукий ответил: «По Кузнецкому у меня и не такая скотина шляется», и это было так по-московски. Город, люди – всё живое, настоящее; каждый со своей собственной складкой, шалинкой; внуки людей, поджигавших свои дома, чтобы не оставлять добро Наполеону. Вася, когда я поделился с ним этой мыслью, странно засмеялся и предложил съездить посмотреть.

«Типа за свой счёт, на выходные. В ожидании вызова из министерства».

«Какое же министерство ты готов принять?»

«…Юстиции? – Он подумал и воодушевился. – Тихо, спокойно. Никакой спешки. Ни новостей, ни скандалов. Обыватели о нём вспоминают, только когда приходится стоять в очереди за апостилем. Да, и ещё же эти, иноагенты. И регистрация политических партий. Ну, иноагентов и партии пропускаем. Мало ли спокойных департаментов».

Я снова вспомнил мои начальные годы после Училища, тогдашнего министра юстиции графа Панина, вечно больного чужим здоровьем. Ужасный был человек; тупой и при этом без умных помощников, потому что он никому не доверял.

«Суды?»

«Суды, адвокаты, нотариат, ФСИН и Служба судебных приставов. Знаете что, Константин Петрович, лучше всего будет приткнуться куда-нибудь в геральдику. Или кодификацию. Как это вы говорили, Е Вэ что-то?»

«Собственная Его Императорского Величества канцелярия. Сводом законов занималось Второе отделение. Я помню, они сидели на Литейном, 46, в маленьких таких комнатках. Потом свод был закончен, и их упразднили. Слили с Канцелярией Государственного совета. Какая работа была проделана! Ведь ещё Сперанский начинал».

«Да-да. Вот там, пожалуй, есть шанс встретить пятидесятилетие служебной деятельности. Ещё и орден дадут. Ведомственную медаль Анатолия Кони за вклад в развитие юстиции».

«Анатолия Кони?!»

«Так и знал! – весело сказал Вася. – Этот вам тоже насолил!»

Впрочем, это ни к селу ни к городу. Я говорил про Обухова.

Обухов привёз на презентацию свежий роман и усердно встречался с читателями в небольших книжных магазинах.

Старые поклонники обвинили его в том, что новую книжку он сделал для дебилов. Неправда, сказал Обухов. Я никогда и ничего не делаю для дебилов. Они того не стоят. Как тогда объяснить разжёвывание по десятому разу мыслей, набивших оскомину ещё в нулевые? А чем плохо? Мысли-то верные. Но человек, тем более писатель, должен развиваться! Обухов подтвердил, что должен. И однако же: с чего вы взяли, что развитие предполагает бешеную скачку от одной системы мыслей к другой?

– Обычно используют метафору дороги. Я предпочитаю образ дерева: дерево растёт, оставаясь на месте. Деревья не путешествуют, набираясь впечатлений для Wilhelm Meisters Wanderjahre. Из всех путешествующих растений мне известно только перекати-поле. Ну и тот дубовый листок, который оторвался от ветки родимой. Ничем хорошим – как вы, надеюсь, помните – это для него не закончилось.

– Ну а когда тебе бывает тяжело?

– Мне не бывает тяжело. Моя жизнь легка и приятна.

Что-то нужно менять, сказали ему. Либо шутки, либо слушателей.

– Куда ж вас денешь? Сроднились до уродства. Но вот только… – Обухов изобразил, как умел, растерянность. – Как сказать так, чтобы обидеть всех разом? Дорогие мои, был бы лес, будет и леший.

– Соло, ну почему ты всегда отшучиваешься, когда вслед за А нужно сказать Б?

– Я и говорю. В следующей книге. – Обухов широко улыбнулся. – Когда с каждым из вас останусь с глазу на глаз и в иной оболочке. Как можно в обычной беседе поднимать, что называется, Последние Вопросы? Вы, когда встречаетесь с друзьями, вряд ли говорите с ними о таких вещах, как любовь, смерть и экзистенциальный ужас. Это было бы и неприлично, в конце концов. – Он бережно поднял верхнюю из сложенных перед ним стопкой книг и всем показал. – Вот для чего существует литература. Книга говорит с вами о вещах и материях, которые взрослые люди, если в них осталась хоть капля decency, постыдятся обсуждать друг с другом. Забившись в угол, укрывшись в клозете, вы открываете книгу с горячей надеждой, что хотя бы она даст силы не выть в голос. Стоит ли напоминать, что в случае с большинством современных романов надежда не оправдывается? Современные романы не дают силы, а отнимают. И в ответ на мольбу о помощи читатель получает вампира, который высасывает из него последнее. Даже не вампира. Просто маленькую пиявку без большой сверхзадачи. Она пиявка, и она голодна – это всё. Поэтому вы сейчас здесь. – Обухов обвёл взглядом аудиторию: милостивый, всепрощающий божок. – Вы берёте у меня, и я даю с радостью. И то, чего ждали, и много-много сверхкомплектного. У хорошего писателя всегда есть чем начинить роман.

– И это даёт объём.

– Это даёт объём, но не тот, на который вы так по-доброму намекнули. Сколько-то печатных листов – это, помимо прочего, воздух, простор, атмосфера, более полное знакомство с персонажами и временем, в котором они живут. Это релаксация. Это также ответ, который нельзя дать напрямую, описанием поступков и диалогом.

– Насчёт развития-то всё-таки, – сказали ему неугомонные задние ряды.

– А что насчёт развития? Ваша претензия в том, что вы все эти годы развивались-развивались, а я оставался прежним и наконец перестал вас, таких развитых, удовлетворять? Мы можем сказать, что развиваемся и движемся вперёд, и то, что чаровало в двадцать пять, через пятнадцать и двадцать лет чарующим уже не кажется. Но можно ведь сказать и так, что мы не развиваемся, а мертвеем. Становимся невосприимчивы. Превращаемся в камень или деревяшку, которую действительно уже не чаруют былые напевы. Но кто и что вообще может деревяшку зачаровать?

– Орфей, – сказала Шаховская.

Надобно пояснить, что мы здесь делали после того, как Вася дал зарок не посещать литературных посиделок.

Фомин, с его зудом войти в клуб чиновных интеллектуалов, открыл для себя Обухова как модного в этом клубе блогера-идеолога. То, что Обухов ещё и романист, выяснилось почти случайно и Евгения Петровича не порадовало. («Почти»! Есть ли такому слову место в делах случая.) Новые чиновные читали на удивление мало, а беллетристику не читали вовсе, и в глазах Фомина серьёзные статьи и высказывания Обухова приобрели сомнительный оттенок, перестав быть вполне серьёзными. («Меня считают уж и не пойму чем, – жаловался Константин Леонтьев, – скорее всего художником, в скверном значении этого слова, то есть чем-то неосновательным».) Впрочем, книжку всегда можно подарить, если знаешь кому. Вася был отправлен за автографом.

Шаховская, которая обуховские романы как раз внимательно читала, пришла посмотреть, насколько дорогой автор зарапортовался на этот раз. «Чем хороши детективы,