Колдуны - Фигль-Мигль

class="p1">И как же он прав, подумал я. И Лёва Вражкин, и Лев Александрович Тихомиров были очень рациональные люди: шаг до безумия от такой рациональности, вёрсты и вёрсты – до здравого смысла неглубоких, внутренне спокойных, несокрушимых.

– Тогда к чему она располагает?

Шпербер пожал плечами:

– К неспешному созидательному труду. К неспешным интригам. Ты можешь спросить, есть ли у нас время на что-либо неспешное, и очень может быть, что его нет, но работать следует так, будто времени – завались.

– …Прохлаждаться, всё делать спустя рукава…

«Он не это имеет в виду».

– Что ты. Я не это имею в виду. – Шпербер тихим движением придвинулся к шкафу. – Может быть, всё-таки?.. В последний раз? Чтобы укоротить одного очень нехорошего человека?

– И ещё раз, и ещё, и ещё? Пока все нехорошие люди не закончатся? – Вася зажмурился и с отчаянием помотал головой. – Вы могли бы решить вопрос, – он поискал слово, – экстралегально.

– То есть оторвать ему в подворотне голову? Ты не смотришь новости? Убийства всегда всплывают, убийства персон во всяком случае. Через десять лет или через пятнадцать, в самый неподходящий момент. Что ты так на меня уставился?

«Вася, осторожней. Он поймёт и запомнит».

– Я просто вспомнил, – сказал Вася, не слушая моих предостережений. – То, что случилось прошлым летом с гендиректором «Берега».

Шпербер недоверчиво улыбнулся:

– А! Это-то. И ты с тех пор ломаешь себе голову? Это был всего лишь глупый, жадный и в силу этих качеств несговорчивый человек. К нему послали парламентёра, и всё пошло наперекосяк.

– Но почему?

– Потому что парламентёр был ленивый дебил. Ему не хотелось утруждаться. Он и решил, что самый простой способ избавиться от человека – это убить его. Убил – и дело с концом.

– …И что дальше?

– Ну а что могло быть дальше? Поручил дело такому же ленивому дебилу.

– И им всё сошло с рук!

– Да, быть ленивым дебилом в конечном итоге выгодно. – Шпербер вздохнул. Он вздыхал, улыбался, поводил плечом, а я думал: призрак! призрак! тень прежнего! – Что ж, готов изменить параметры сделки. Давай так: ты мне поможешь, а я буду должен. Придёт время, мой Василий, когда серый волк тебе пригодится.

21

Когда Шаховская говорила: «В мире, отечестве и родном городе творится невесть что, а мы продолжаем писать отчёты», Вражкин неизменно отвечал: «И правильно. Водоканал работает без перерыва на политические ток-шоу». Однако сам он начал таинственно исчезать и отмалчиваться и недосыпал больше обычного. Nearest and Dearest, разумеется, всё это прошляпили. То, что смутно увидел даже Фомин, на бегу сказавший в коридоре: «Прекрати, Лёва, задумываться, язву наживёшь», не встревожило никого. Шаховская, знавшая Вражкина лучше всех, и заблуждалась сильнее всех, приписывая его загадочные отлучки романтическим обстоятельствам. Наконец-то! говорила она, и в её голосе облегчение мешалось с ревностью. Накрыло! Будет знать, как над другими смеяться.

– Почему тогда он её никому не показывает?

– Это хорошо, что не показывает. Показывают тех, на ком потом женятся.

– Ты же не думаешь, что это что-то такое, чего и показать никому нельзя?

– Например?

Вася пожал плечами:

– Например, там «он», а не «она».

– Ты сдурел?

«Да уж, Васенька. Намарал не херя».

– А что такого? Помнишь, какой он спокойный сидел? На той встрече, с Бисмарком? Посреди гомосексуального, можно сказать, лобби?

– Это потому, что он получше твоего собою владеет!

– Долго, значит, практиковался.

– Ну, Васнецов, знаешь ли! – Шаховская задохнулась. – А вот… А вот Константин Николаевич говорит —

– О! Ну давайте послушаем, что он говорит! Знаем мы про твоего Константина Николаевича такие подробности —

«Вася! Остановись!»

– Да, и кто же эти слухи распускал? Уж не твой ли Константин Петрович, когда ему Рачинский невесть что напел – и о чём? По университету он его помнит! Отскочил, как ужаленный от гадюки! Ещё Страхова приплети! Для того счастьем было письмецо состряпать, хоть Толстому о Достоевском, хоть Розанову о Леонтьеве! Так Розанов и разбежался! – Она осеклась. – То есть, конечно, разбежался, но мы-то глядим из перспективы!

«Личности и сплетни, гоголевский уездный город! Я никогда не вникал в такие детали! Их в любом случае невозможно использовать и надёжнее всего не знать вовсе».

«Как же? А для шантажа?»

– Чуть появится человек, которого на раз-два не классифицируешь, – продолжала Шаховская, – яркий человек, и с запутанностями, и умнее всех вас, вместе сложенных, сразу из углов поползёт: а чего он? а зачем он? а вы замечали? Каждая дрянь свой плевок пристроит, ещё и со скорбным видом, дескать, мне не в радость, но истина дороже. Не так сидишь! Не так свистишь! Лампочку загораживаешь!

«О да! А яркий человек в ответ только вздыхает и крестится! Как пойдёт отвечать, да ещё показывать, как сидят и свистят, – ад и пандемониум, не знаешь, куда голову сунуть от ужаса. …Боже, очисти мя грешного».

– Да хватит уже! – Вася заткнул уши. – Нехочунебуду! Оставьте в покое! У меня своя жизнь.

Я не описываю Васину жизнь за пределами служебной деятельности. Огорчала она меня или приводила в недоумение, в ней всегда было нечто, заставляющее воздевать руки. (Воздевать руки. Над этим моим жестом много и глупо глумились, вымещая усталость, накопившуюся за годы восхищения ораторами древности и французскими трагическими актрисами. Позвольте спросить, лучше ли этого площадная брань, пришедшая с разночинцами, или развязность последнего царствования.) Он не был по природе развратен и мог бы жить чисто, но искренне не понимал, кому его жизнь во вред и, тем более, кому какое до неё дело.

Гром грянул незадолго до Нового года.

Мы успели вернуться со службы и перекусить и мирно сидели на оттоманке, сравнивая рецепты приготовления яблочного пая у различных кулинарных блогеров. Телефонный звонок погнал нас обратно в темноту и метель.

(Нет человека без таланта, и мой Вася любил и умел готовить. В двадцать первом веке, когда титулярный (допустим) советник лично ходит за припасами и кухни преобразились, это не выглядело болезненной причудой, как у князя Одоевского, и всё равно я не чувствовал себя в своей тарелке посреди кастрюль и мисочек, пока Вася сноровисто сбивал яйца громогласной машинкой.

«Повернуться некуда от этих поварских параферналий. Зачем тебе столько?»

«Константин Петрович! Вы когда в последний раз на кухню заглядывали? В своём теле?»

«…Но душа моя, что мне было делать на кухне? И кухарка, знаешь ли, не поблагодарит».

«То есть кухарку вы огорчить боялись? А меня можно?»

«Что ж ты сравниваешь? Кухарка, гхм, элемент важный».

«Сейчас важный для вас элемент, Константин Петрович, – моё питание. Регулярное, полноценное… чтобы я был боевой единицей, а не просто ноги таскал. И вас вместе с собою. И потом, как насчёт безобидного хобби? Неужели среди ваших знакомых не было кулинаров?»

Да, признал я, были такие. Вот и князь Одоевский увлекался. Даже книжку издал: «Лекции господина Пуфа о кухонном искусстве». Мы ведь с Одоевским часто встречались, когда в 1862-м он вернулся в Москву сенатором и первоприсутствующим в Восьмом департаменте, а я ещё не уехал.)

«Подовый пирог! но где он? Найдите его! Имя осталось, а нет ни самого пирога, ни его теории, ни каких-либо о нём сведений».

«Ну так уж и нет, – сказал Вася. – Сейчас всё