Колдуны - Фигль-Мигль

газете спокойно, но не закрывал её: во-первых, чтобы не сказали, что он руководствуется чувством личной мести. Во-вторых, ему казалось, что «Голос» служит органом какой-то чрезвычайно сильной партии и, если нанести ему удар, чуть ли не произойдёт бунт.)

«Флегма, барин». «Благообразный старичок, которого все трепетали». Меня считали мозгом реакции, а Толстого – её сердцем. Необширное это было, прямо сказать, сердце, взять хоть историю с Плещеевым или отказ от брака по любви. Вне службы все его пререкания и раздоры случались исключительно из-за денежных счётов: горькая юность без отца и гроша в кармане на всю жизнь превратила его в стяжателя. Страстно он любил только книги, своё поместье и своего непутёвого сына. Даже в его идиосинкразиях подлинная страсть отсутствовала: на либералов он смотрел просто с презрением, а в русском народе, не огорчаясь, видел какую-то шайку диких грабителей, которых необходимо держать в ежовых рукавицах.

Одряхлев, он стал упрям и капризен, но что хуже всего – нестоек. Он боялся Оржевского, потом – Плеве, потом – своего врача Захарьина. Оржевский довёл Толстого чуть ли не до паралича угрозами всяких ужасов, готовимых анархистами ненавистному главе МВД. (Оржевского я ему в каком-то смысле навязал. И Оржевский, бывший начальником Варшавского жандармского округа, когда я предложил его в товарищи министра и командиры корпуса жандармов, оказался человек злобный на грани сумасшествия. Трудно найти, кого бы он не ненавидел. Отца его, дослужившегося при Николае Первом до директора Департамента исполнительной полиции, «человека ума светлого, но с сердцем крапивным», ославили интриганом (каковым тот, скорее всего, и был), и Пётр Васильевич об этом всегда помнил. Толстого Оржевский превратил в свою игрушку и орудие, высосал из него всю энергию, исподволь приучая к мысли, что злодеи-анархисты, готовя бомбу на министра, только и ждут, пока Оржевский снимет охрану. Лишь когда уже широко пошли слухи, что Оржевский заговаривается и не владеет собою, его постарались спровадить в Сенат, а после – в губернаторы то в одном месте Западного края, то в другом. Там он и умер, не покрыв себя славой.)

Что удивительно: Плеве, правая рука Толстого в министерстве, был к нему на свой лад привязан и заплакал, когда тот умер. (Скоропостижно, у себя дома, с тем же Плеве в приёмной, приехавшим на доклад. И денег Толстой оставил не многим больше, чем потом Плеве: семь тысяч в банке и пятьдесят – выкупных. Да кто же из нас, кроме мошенника Абазы, порадовал наследников богатым кушем!)

«А анекдот?»

«Какой анекдот?»

«Ну, остроту. Чтобы лучше запоминалось».

«…Лицейским товарищем Толстого был Салтыков, будущий несносный Щедрин».

«…И в чём шутка?»

«Видимо, в том, что ты не знаешь, кто такой Щедрин», – сказал я.

20

На Шпербера могли смотреть по-разному – с того света он вернулся или из чумного барака? – но общим было чувство, что Аркадий Иванович принёс с собой какую-то заразу. И нельзя сказать, что никому прежде не доводилось провести Страстную в полицейской камере, а разговляться на свободе: с избытком таких историй в моём веке и нынешнем, и за пределами России даже больше, нежели у нас. На самых удачливых они не оставляют пятнышка, не то что клейма.

Недостатка в версиях, включая самые глупые, не было. Рассудительные склонялись к тому, что Шпербер банально перешёл кому-то дорогу, а то и стал разменной пешкой в игре великанов. Скептики в ответ требовали назвать имена и торжествовали, потому что никто в точности не знал, чей он человек. (Это само по себе было необычно. В этом мире ни один пёс не бегал без хозяина, но у Аркадия Ивановича хозяев оказывалось слишком много, и приписывали ему кого только могли упомнить, и ни один пока что не вышел на публику с поводком в руке. Да, говорили все, кто-то за ним есть – в Москве, в Кремле, на берегах Потомака, – должен быть, по-другому не получается; но хвать-похвать – и опять в руке только воздух.)

Из воздуха он и появился в очередной раз. Только разложили бумаги, втянулись, и пожалуйста: дверь без стука распахнулась. Небрат стоял на пороге.

Он не похудел, не согнулся, был одет привычным небрежным франтом. Глаза улыбались.

– Ну что, мой Василий? Отрёкся от меня на пятиминутке ненависти?

– Не успел, – сердито сказал Вася. – Никто не требовал.

Аркадий Иванович продолжал, будто не услышав:

– Закатили глаза, затворили сердца и коллективно прокляли. И Шаховская, восходящая этуаль нового орднунга, сказала, что смена эпох требует и стилистической перемены.

– Нет, не сказала. Она вообще ничего не говорила.

– Конечно. Такие предают не сразу, а после раздумий и тяжёлой борьбы с совестью.

Это было несправедливо: редко встречаются люди с таким нерассуждающе верным сердцем, как у Екатерины Шаховской. Шпербер и сам знал, что это несправедливо; в его лице странно мелькнули обида и желание причинить ответную боль. Это длилось недолго и могло, в конце концов, быть лицедейством. Вынужден признать, что я не очень хорош в угадывании лицедеев in flagrante delicto.

– Аркадий Иванович, – сказал наконец Вася, – мне очень неудобно, но вы зачем пришли?

Аркадий Иванович стоял, прислонясь к дверному косяку. Он был очень спокоен, но я не мог отделаться от чувства, будто в нём что-то изменилось. Но что в нём могло измениться? Что могло сломаться в человеке, которого никто не ломал?

– Собственно говоря, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Вася резво выкарабкался из-за стола, протиснулся к шкафу с документами и загородил его от Шпербера.

– Нет!

– Как я тебя понимаю! Нельзя делать фаворы государственному преступнику. Но кто знает: сегодня он государственный преступник, завтра – освободитель отечества от очередного ига.

– Или государственный преступник с отрубленной головой.

– Верно. Тут не угадаешь. – Шпербер подмигнул. – Положись на моё счастье.

«Цезарь сказал лодочнику в бурную ночь: не бойся, ты везёшь Цезаря и его счастье. Но я бы не стал так уж налегать на вёсла».

– Остерегаюсь, – покаянно сказал Вася. А для меня добавил, чтобы не волновался: «Цезарей вокруг много, а голова одна».

– Конечно. Денег нет. Личной жизни нет. Остались одни думы о родине. Я бы сам такого остерёгся.

– А где ваши деньги?

– Василий!

– Ну, я так спросил. Риторически. Не то что мне было бы интересно.

– А зря. Чужими деньгами положено интересоваться. Это показывает, что ты такой же, как все. Играешь по правилам.

И куда привели тебя эти игры, подумали мы с Васей одновременно.

Шпербер улыбнулся.

– Думаешь, что с правилами – это к Лёве Вражкину? Напрасно. По этой части он тебе значительно уступает.

– Лёва?

– Ты этого не видишь, но в нём есть ярость. У здравого смысла не может быть яростных прозелитов. На то он и здравый смысл.

– Да Лёва даже срёт здравым смыслом!

– Ты путаешь здравый смысл и рациональность. Да, он рациональный. Просчитывает шажки и реакции. Через раз пальцем в небо, – добавил он задумчиво и удивлённо, словно в первый раз обратив внимание на несуразицу. – Ценный был бы кадр для, например, заговора. Подчёркиваю сослагательное наклонение. Атмосфера не располагает к заговорам. – Шпербер потянул носом воздух. – Ни на кого нельзя положиться, и никто не пойдёт до конца. Трусы и болтуны. – Он говорил, смотрел на Васю – улыбающийся, элегантный призрак прежнего человека. – С другой стороны, атмосфера не располагает и к революциям. Желание перемен существует только в воображении. Не могу сказать, что буйном.