Колдуны - Фигль-Мигль

Сергей Татищев был своего рода Скобелев от дипломатии, почему и вылетел с треском с дипломатической службы. Перед войной с турками он, в сущности, правил нашим посольством в Вене, когда послом там был Новиков. (Илья Цион, о котором никто на моей памяти не сказал доброго слова, хотя он был человек с заслугами, не преминул распустить слух, что Татищев замещал посла также и в супружеской постели.) Правда ли, что Татищев торговал нашими секретами? Ему было тогда тридцать лет, он был дикий, безудержный; открыто жил с опереточной певицей, открыто дружил с Андраши, наделал карточных долгов – кои ему и надоумилось оплатить информацией. (Да! сказал он с негодованием. Я продал! Но не наши секретные шифры Дьюле Андраши, а неважные сведения банкиру Синне! После чего направо и налево рассказывал, что покинул посольство по интригам Бисмарка.)

Вена середины семидесятых! Самое пекло, осиное гнездо; интриги, сплетни, шпионы, политические маклеры, сами не знающие, кто они и чьи; угар карнавала, лихорадка страстей, увитая цветами пороховая бочка. Франц-Иосиф постепенно окаменевал, его министры тряслись либо ползали на коленях перед Бисмарком, а в Андраши, министре иностранных дел, главным было то, что он был мадьяр, участвовавший, кстати, в восстании 1848 года и чудом попавший в Париж вместо виселицы. (Символически его и повесили, и эта тень лежала на нём то плащом, то саваном.) Но он был игрок ещё отчаяннее Абазы и играл не на деньги.

И Татищев, без сомнения зачарованный, бросился в омут очертя голову.

Скандал не скандал, но со службы его турнули: «вышел в отставку с неприятностями». Уже шла война, и Татищев, не теряя времени, записался охотником в Дунайскую армию, под Плевной быстро попал в ординарцы к самому Тотлебену – гению севастопольской обороны, автору блокады Плевны – и остался при нём и после назначения Тотлебена главнокомандующим, в Сан-Стефано и Адрианополе. Там он смотрел во все глаза, слушал во все уши, заводил новые связи, поднимал старые – и помирился, кстати, с Николаем Павловичем Игнатьевым, главным инициатором его отставки. Оказавшись при новом царе в министрах, Игнатьев взял Татищева к себе в МВД, и там он полуофициально проработал несколько лет, с Игнатьевым и Дмитрием Андреевичем Толстым после Игнатьева. Плеве, тогдашний директор Департамента полиции, поручил ему собрать материалы о деятельности террористов, «судебно-полицейскую хронику», как говорил сам Татищев, а после – налаживать связи между заграничной агентурой ДП и русскими консульствами.

Австрийская история не научила его ровно ничему, и в конце восьмидесятых он впутался в новый скандал, на этот раз с французами: именно через Татищева буланжисты подсунули русским властям фальшивку о том, что Бисмарк готовит покушение на Александра Третьего. (Генерал Буланже! Умер, как жил, младшим лейтенантом.)

Когда падение Буланже стало неизбежно, Татищев переметнулся к его противнику Шарлю Флоке, отчаянному радикалу, а потом и Флоке нагрел на полмиллиона франков из денег компании, занимавшейся строительством многострадального Панамского канала. И улизнул, отправившись прямым ходом из Парижа в Болгарию, на встречу со Стамболовым, ещё одним патриотическим негодяем. Он и тут упал на ноги: Витте взял его к себе сперва в Министерство финансов, через шесть лет – в МВД, в Главное управление по делам печати.

Публицист он был пылкий и талантливый (Какой негодяй! говорил Лобанов. Какой негодяй! Но ведь талантливый человек!), но, как всегда у него, с преувеличениями, тенденциозными неточностями, привкусом клеветы и без практических выводов. (Особенно он проповедовал обособленные действия на Востоке и не забывал пнуть Нессельроде, который ещё в начале сороковых передал вопрос о Египте, а затем и проливах на рассмотрение концерта великих держав.)

И вот такой человек был человек власти до мозга костей; любил идею государственности, любил самодержавие, искренне, честно желал служить, желал быть чиновником, чуть не с ума сходил по орденам, и от всех своих публицистических лавров и славы трибуна отказался бы с восторгом, если бы смог вернуть себе придворный чин, и грозился «если не добром, то силою» заставить снова принять себя на службу в Министерство иностранных дел, для чего, шантажируя ведомство, потрясал доставшимся ему от Горчакова объёмистым тюком политических документов эпохи войны 1877–1878 годов.

(Как к нему попали эти бумаги? Всё тот же Цион (Цион! Задушевный друг генерала Богдановича и Каткова, втянувший последнего в неприятную историю с французскими газетами, а когда Катков умер, по дружбе делавший его вскрытие…) уверял, что Татищев всё крадёт из архива МИДа, пользуясь близким знакомством с директором архива бароном Дмитрием Стюартом. Крал или нет, сказать трудно, а что распоряжался государственными бумагами как собственными, знали все. А что до порядков в МИДе, так литографские отпечатки служебных телеграмм министра каким-то образом пошли на обёртки в соседней мелочной лавке, и кто-то из слуг князя Лобанова принёс ему завёрнутую таким образом покупку. (Нелегко было Лобанову быть министром после Николая Карловича Гирса, последние свои годы ждавшего смерти со дня на день и на всё, кроме прямых поручений государя, смотревшего зажмурившись.))

Второй, после Константина Леонтьева, кандидат в «современные Алкивиады», Татищев блистал не только умом и дарованиями: его личное обаяние, эрудиция и редкая способность выявить суть дела в двух-трёх словах были притчей во языцех. Сопутствовали этому импульсивность, тщеславие, властолюбие и цинизм обращения. Ужиться он ни с кем не мог и не мог преодолеть фатальной слабости бравировать своими пороками и выставлять их напоказ. Его частная жизнь была как на ладони.

«Я говорил, Константин Петрович, и с удовольствием повторю: тех людей больше нет, а эти не имеют с ними ничего общего. Как бы вам понравилось, если бы вам, тогдашнему, засунули в голову кого-нибудь из времён Петра Первого и этот кто-то принялся уверять, что вы Медного всадника не туда поставили? Не говоря уже о том, что сделали не такого, как надо».

«Кто именно?»

Вася понял, что я без труда могу прочесть лекцию о петровском времени и его действующих лицах, и прикусил язычок.

22

Гражданский календарь привели в соответствие с европейским, а церковный остался прежним. Столетняя привычка к несуразице – Новый год предшествует Рождеству – переменила дух праздника. По церквам читали яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною, а в квартирах лихорадочно готовились к пьянке.

В последний рабочий день никто всерьёз не работал, и с утра ждали обеда. Предполагался фуршет в узком кругу, с шутками для своих и ресторанным угощением. На деле множество посторонних протопталось в течение дня по нашим коридорам и кабинетам с пожеланиями счастья на устах и злобой на сердце. Заинтригованный чтец образцовых глупостей «Телеграма», я ожидал увидеть корзины с дарами, портфели с наличными – и всё то, что в России двадцать первого века называли словом «откат», рассматривая это как нечто новое, изобретённое современностью. (Мог бы я поведать двадцать первому веку о железнодорожных концессиях эпохи Александра Второго и о том, как и через каких лиц Александр Аггеевич Абаза продавал казне сахар, но что толку. Какая современность поверит в свою неуникальность.)

Итак, корзины. (Красиво оформленные.) Фомин, глава районной администрации, скромные подношения, которые ни дарители, ни он сам не считали посулом, не чинясь брал. Фомин, глава представительства Комиссии по соглашению по СПб и ЛО, оказался в трудном положении. Всё, что он был готов допустить, – взять и со смехом поставить на