Колдуны - Фигль-Мигль

Среди прочих объявился Власов. Он был не один, а в компании невзрачного блондина – «подполковника Димы», – сопровождавшего Шпербера в тот памятный день в Гатчине. Невзрачный человек с исчезающими – вроде были, а посмотришь прямо, и нет их – глазами шёл впереди, а Пётр Ильич за ним по пятам, но никто не сделал ошибки, выбирая, на кого уставиться.

Одним плавным движением Власов оказался рядом с Фоминым и мягко сграбастал:

– С наступающим, с наступающим!

Он повёл глазами, приметил Васю, Вражкина – и нагло, снисходительно улыбнулся.

Лёва онемел. (Остолбенел также.) Он стоял не двигаясь, белый от бешенства, и Васе с большим трудом удалось оттащить его в тёмный угол. «Поверить не могу, – бормотал Вражкин. – Просто не могу, бля на хуй, поверить».

Вражкин не сквернословил никогда.

– Ну-ну-ну, – расстроенно сказал Вася. – Может, оправдался. Или наверху новые веяния. Призвали, как того Плеве, ради связей и опыта.

– Думай, что говоришь.

Сколько таких власовых по всей стране пролезали сейчас назад в свои прежние кабинеты, и в кабинеты получше, и даже туда, где самый дух их объявлялся преступлением. И легко сказать «не унывай», сказать «всё наладится», многое можно сказать, если не боишься выглядеть идиотом, но Лев Александрович Вражкин впервые в жизни вложил во что-то душу – быть может, впервые в жизни обнаружил, что душа у него есть, – и оттерпливаться не желал. Терпя, терпя и камень лопнет! А взять человека, которому вряд ли когда приходилось глотать гневные слова, почтительно молчать, притом что внутри всё кипит, – станет он разбираться, где смирение, где подлость?

И Пётр Ильич прекрасно чуял эти тонкие запахи. Он мог читать по складам, и считать на пальцах, и видеть в Фомине интеллектуала (видеть – и презирать; и не за потуги, а за то подлинное, что было в тяге нашего начальника к культуре; для Шаховской Фомин был карикатурой на настоящее, а для Петра Ильича само это настоящее было блажью), но как он угадывал чувства! (Опять же: можно ли видеть насквозь, не понимая? Вот ярость; вот ненависть; вот мальчишка, который получил по носу и теперь в бешенстве. Дальше Власов не шёл, а захоти он пойти – недалеко бы продвинулся.)

Парадоксальным образом спас положение Беркутов. Он ввалился, большой, румяный, уже поддатый, в распахнутой шубе, удерживая под мышкой картонную коробку, из которой разноцветно поблескивали бутылки со спиртным. Не выпуская коробки, он попытался облапить Веронику Николаевну, пожал руку Фомину, а Власову грубо и весело гаркнул через всю комнату:

– Пётр Ильич! Никак на свободе?

Петра Ильича перекосило. Подполковник Дима кисло улыбнулся. Фомин побледнел.

– Не менжуйся, Ильич, – проникновенно сказал Беркутов. – Наверстаешь. Какие твои годы.

– Ну, Боря, – промямлил подполковник.

Беркутов довольно всхрапнул и через минуту уже повествовал собравшейся вкруг него толпе об ужасных заторах на Литейном. Заурядное неудобство он умудрился раскрасить в цвета ада – ада, по которому пошёл прогуляться язвительный и остроглазый демон, иными трудами почему-то не обременённый, – и слушатели охотно смеялись.

Поглядев и послушав, Вася тихо переместился сперва в тёмный угол, затем – в наш закуток. Не зажигая лампы, он подошёл к окну, и мы долго молча смотрели на ярко освещённые окна дома напротив и заметённый снегом переулок.

«Посмотрите, Константин Петрович: празднуют. В точности как мы. Может даже, с таким же дурдомом».

«Как же иначе. Всюду люди».

Люди исполняют известные им с детства обряды, не превращая это в предмет рефлексии. И даже цареубийцы обменялись, должно быть, подарками в своё последнее Рождество.

«А давайте их поздравим».

«Кого?!»

«Ну, не их всех. Петрову, там. Сигаретку. Заодно узнаем что-нибудь. Когда в планах революция. Или экспроприация. Или хотя бы новый налёт».

Он достал телефон.

– Петрова? С наступающим! На рабочем месте? И мы тоже. Ага, как оркам и положено: бесчинства и откаты под ёлочку. Ну а что, зайду. Если призывы к свержению при мне мастерить не будешь. Нет, какие бомбы. – Петрова поинтересовалась, не пронёс ли кто под видом отката взрывное устройство. – Всё в рамках. Хотелки и требования.

Не успел он собраться, как заявился Лёва. Осунувшийся за полчаса, подчёркнуто трезвый и подтянутый, он посмотрел на куртку в Васиных руках, на оставленный в углу портфельчик и спросил, почти не разжимая губ:

– Куда?

– Да тут, – неохотно сказал Вася. – Через дорогу. Чисто поздравить.

Вражкин посмотрел в окно. Через дорогу редакция «Искры» призывно светила окнами.

– Ну пойдём поздравим.

– Э?..

Вражкин дёрнул плечом, рывком развернулся и промаршировал по коридору. Вася потрусил следом. Пошли, значит, поздравлять.

На ходу Вражкин, бормоча под нос, вынул и переправил в карман пальто неяркую бутылку из коробки Беркутова. Самого Беркутова нигде не было видно. Свет и весёлые голоса из-за неплотно прикрытых дверей кабинетов говорили о беспечной, мирной жизни.

В редакции «Искры» веселились напропалую. Дверь была распахнута, и уже на лестничной клетке несколько человек шумно выясняли, поможет ли грядущая война, в которую никто не верил и все ждали, делу сплочения левых сил. Бритый наголо, но в остальном трогательно субтильный юноша в чёрном бушлате стоял за реализм. На словах все до дури левые, говорил он. А по факту 7 Ноября на демонстрацию выйти некому.

Ему отвечали, что ходить на демонстрации дураков нет, а делать революцию придут. Если всё равно сидеть, пусть хотя бы за дело, а не как клоуны.

Последние слова перекрыл взрыв смеха и музыки из глубины квартиры.

«Что за песни у вас: скрежет зубовный и никакой мелодии. То ли дело мы в Училище: хором пели, и как! Я тебя научу».

«Чижику-пыжику?»

Выглянула Сигаретка, провела нас по тёмному коридору в дальний закуток. И что за день, подумал я, весь из узкого и запертого. Двери отгораживали свет и разговоры, а коридор казался если и не грязным, то не вполне чистым. В нём была спёртость воздуха; чувство лёгкой пыли, чувство тревоги.

«Мы идём в темноте, ощупью. Половины не видим, а того, что видим, не понимаем».

«Точно, Константин Петрович, как есть в темноте. Только волки всё ближе воют».

Застелив край рабочего стола белой салфеткой, Петрова сосредоточённо расставляла картонные блюдца с тартинками. Она улыбнулась и кивнула Васе, а знакомясь с Вражкиным, посмотрела на него с уважением. Сигаретка перехватила этот взгляд.

– Да, – сказала она, – великая доблесть – огрести за мелкое хулиганство в компании третьеразрядной гопоты.

Петрова сказала, что сейчас это не гопота, а товарищи по несчастью.

Лёва сказал, что ни в каком хулиганстве участия не принимал.

– Шёл мимо, а тут два по цене одного: и несчастье, и товарищи, – сказал Вася. – Чего случай упускать.

– Ага. Ещё пусть скажет, что проникся к таким товарищам дружескими чувствами.

Лёва признал, что совсем не проникся.

– И они не прониклись, поверь. Ты чего вообще хочешь?

– Я хочу, – свирепо сказал Вражкин, – примерно наказать одного негодяя и дать урок всем прочим.

– Это хорошо. – С крендельком в руке, Сигаретка плюхнулась в кресло, наполовину заваленное пачками книг и журналов. – Но как-то чрезмерно индивидуалистически. – Она кивнула на Петрову. – Здесь идёт борьба с системой, а не с отдельными гражданами.

– Как раз система меня устраивает.

– Тогда тебе не сюда.

– Сюда, сюда. Мой отдельный гражданин идеально совпал с вашим