Колдуны - Фигль-Мигль

среди людей живёшь, а не рыб в аквариуме!» – «Вот именно! Мы в разных стратах. Им тоже плевать, что у нас происходит. Другой вид, слышали? Да меня даже Беркутов нелюдью не называл!» – «Вот и следует разобраться, почему Беркутов не называл, а эти называют». – «Мне неинтересно. Лёве неинтересно. Одному вам интересно. Успокойтесь уже, Константин Петрович».)

– Быстрые не хотят приспосабливаться. Они либо либертарианцы – оставьте меня в покое, я буду жить на своей скорости, я буду работать только с такими, как я сам, – либо берут на себя, не спрашивая, ответственность за медленных. Пастухи, блин! С хоккейными клюшками.

– Очень познавательно, – сказал Вражкин, резко останавливаясь. Сигаретка налетела на него и крепко схватила, чтобы не упасть.

– Почему с клюшками? – спросил Вася, подтягивая на Сигаретке размотавшийся шарф. – Почему хоккейными?

– Потому что портфелем махать неудобно.

– Чёрт, я портфель в конторе оставил.

Теперь оба на него уставились.

– Что у тебя там может быть жизненно важного, в этом портфеле? Телефон-ключи-бумажник?

Вася против воли рассмеялся и похлопал себя по карманам:

– Нет. Только он сам. Хороший портфель. Итальянский.

– Зачем тебе портфель на каникулах? – спросила Сигаретка. – Куда ты собираешься с ним ходить?

«Мне кажется, там остались свежие материалы по Василеостровскому району. Я собирался ещё раз просмотреть».

– Ласкаю себя мыслью… – начал Вася.

– Чем-чем ты себя ласкаешь?

«Всё вы, Константин Петрович! У вас набрался! Сами говорите как школьная программа и меня приучили… заразное это, что ли. В общем, никаких материалов на каникулах. Ничего им под замком не сделается».

Быстро темнело, и огни горели всё ярче: витрины, вывески, фонари, иллюминация на деревьях. Машины шли плотнее. Люди сильнее торопились.

Много было весёлых, запыхавшихся, и не меньше – запыхавшихся, замученных. Смех, крики – и здесь же человек спешит не по-праздничному, с озабоченным или угрюмым видом. Кто-то нёс на плече ёлку. Кто-то уже не стоял на ногах. Высокий парень, с непокрытой головой, в больших белых наушниках – и ёлка у него была, и вполпьяна он был, – шёл нам навстречу, словно в никуда: без цели, без надежды добраться, со звучащей в ушах музыкой или речью, которую мне бы не хотелось услышать. Свет фонарей, такой разный на разных улицах – тёплый, густо-жёлтый, и лимонный, и мертвенный, почти белый, – ложился на фасады и лица. Полетел медленный, редкий снег.

Арку во двор на Литейном перегораживала чёрная чугунная решётка, и пока Сигаретка набирала код, тянула на себя небольшую калитку, я мимолётно вспомнил прежнюю жизнь, свою немилую обер-прокурорскую квартиру неподалёку и отчий дом в Москве, в Хлебном, где хотелось, но не довелось умереть.

Первый двор, в форме неровного пятиугольника и с кривым деревом посередине, был плотно уставлен машинами. Во втором жёлтый и оранжевый свет из окошек падал на выщербленный асфальт и мусорные баки. Третий, куда мы прошли сквозь дом, от одной чёрной лестницы до другой (Сигаретка открыла дверь ключом), был довольно большой, со сквером и фонтаном посреди сквера. Вася присвистнул.

– Я и понятия не имел, – сказал он, – что внутри такие пространства.

Вражкин огляделся и сузил глаза:

– А с той стороны будет Чехова. Зачем мы петляли?

– Следы запутывали, зачем ещё. …Что?

– Это уже паранойя.

– А ты другой какой-то?

– …Не до такой же степени. И моя паранойя поставлена на службу родине.

Влажность, размытость воздуха. Мягкие очертания. Я видел облачка пара от дыхания, зимнюю, стылую сухость асфальта и знал, что морозец прогнал оттепель, и впервые – вспомнив сетования Леонтьева, вечные жалобы Васи на то, что он мёрзнет, голоден, хочет спать, – ощутил неполноту чувств, раньше казавшуюся мне приобретением, как изъян. Не потянуться, не вдохнуть – или хотя бы почувствовать силу ветра, положив руку на оконное стекло. Да, это должно было приводить в ярость Константина Леонтьева. Но я никогда не любил телесности, я всегда ощущал, как собственное тело обременяет меня; кому, как не мне, возможность побыть чистым разумом должна была показаться драгоценным подарком. И вот же: человек так укоренён в своём теле, что чистый, отделённый от тела разум не может считать полноценным собою.

– Ты заметил, – сказала Вражкину опешившая было Сигаретка, – что я даже не комментирую?

– Сказать нечего.

– Кого это и когда останавливало? Тем более что про родину есть что сказать вообще всем.

Там, куда не доставал свет от фонарей и из окон, люди превращались в очертания, в тени, но среди этих теней не было нужных. В чёрном уже небе вспыхивали первые фейерверки. То у одного, то у другого из моей троицы телефоны издавали характерный сдавленный звук (домочадцы, друзья с вопросом «ты где?», «скоро ли?»; поручения что-то купить по дороге). Вася, которого ждали родители, лихорадочно отписывался. Вражкин даже не трудился проверять сообщения.

Вновь пошли проулки, дворы. Сигаретке как будто нравилось идти потаёнными, кривыми путями, держать наготове ключ, который, казалось, подходил ко всем замкам. (Собственный ключ вместо живого дворника!) Где-то было безлюдно, где-то, углядев среди парочек и компаний знакомых, Сигаретка подходила к ним, о чём-то спрашивала и возвращалась с известием, что Генриха да, видели – утром или пару часов назад, или он только что ушёл, этот неуловимый, быстрый Генрих, правая рука Вождя. И ловя смех, взгляды, обрывки пожеланий и разговоров, я начинал понимать, что Вождю, кто бы ни скрывался под этой маской, не было необходимости кому-либо показываться и даже существовать, потому что Генрих и был настоящим вождём для всех, кто его знал и любил.

Последний двор был узкий, тёмный, каменный – без клочка земли и даже без снега. Двор был так мал, что сюда не могли протиснуться машины. Направо-налево виднелись двери чёрных лестниц. Прямо перед нами, пять выщербленных ступенек вниз, распахнутая дверь вела в полуподвал, и прибитая к ней вывеска извещала: «Киров». (Когда дверь закрывали, вывеска исчезала.)

Внутри была лавка с книгами, музыкальными записями и разнообразным скарбом: плакаты, кружки, красные косынки и флаги, гитары. На узкой стойке грудой лежали кожаные куртки. Всё было сдавлено, свалено и непроходимо. Человек в широкой рубахе («Это называется худи, Константин Петрович») без особого успеха выравнивал стопки книг у заклеенной афишами стены. Он повернулся, и мы увидели, что это заторможенный из незадачливой троицы хулиганов.

– Веня! – Сигаретка прислонилась к высоко, но криво составленным картонным коробкам у входа. – Генрих был сегодня?

– Сегодня? – переспросил Веня. Он посмотрел на накренившиеся коробки. – Мы уже закрываемся.

– Да, да, я вижу. Но до этого?

«Почему она называет его Веней? – спросил я у Васи. – Он же Тосик».

«Тосик?»

«Опять не помнишь?»

Вражкин жадно, цепко всматривался в тёмные углы. Вряд ли Генрих прятался под стойкой или за коробками, но впечатление, что в этом переполненном чулане можно найти что угодно, появилось и у меня.

– Ну, – с облегчением сказала Сигаретка, – на этом всё. Я не знаю, где и с кем Генрих будет встречать. Меня, поверь, не позвали.

– У Владика можно спросить, – неожиданно предложил Веня. – Если надо.

– Очень надо, – сказал Вражкин. И для убедительности сжал пальцы в кулак.

– Какой Владик? – прошипела Сигаретка. – Владик тебе башку оторвёт за такие вопросы.

Веня посмотрел на Вражкина:

– Он же теперь наш?

– Какой он наш, ты чем думаешь?

– Но ты его сюда привела.

– И что,