Колдуны - Фигль-Мигль

– Слушай, отстань, да?

– Ну как я отстану, сам подумай? – Он ловко увернулся, когда снег с Васиной лопаты полетел ему на ноги. – Я же пиар, у меня паттерны. – Он осёкся. – Тьфу, шаблоны. – Подумал. – Тоже слово прямиком из летописей. И какой это на фиг шаблон, когда паттерн. – Извлечён был новый листок бумаги. – Как это перенести-то на русские пословицы? – Нахмурился, вчитываясь. – Ну, примерно так: не можешь срать – не мучай жопу. – Поднял на Васю глаза. – От меня тебе больше пользы, чем наоборот. Теперь это в тренде, показать человеческое лицо.

– И почему тогда не я к тебе липну?

– Ну и зря. – Дима широко повёл рукой. – Посмотри. Кого ты здесь не видишь?

Вася посмотрел и пожал плечами:

– Того же, кого и ты.

– Тебе не надо было со мной разговаривать, – сообщил Дима. – Лопатой бы огрел. На виду у всех, и дело сделано.

Вася посмотрел на свою лопату.

– Поздно, – сказал Дима.

Съёмку постепенно сворачивали, журналисты расходились, Правдолюбов отбыл.

– В общем, давай так, Василий Андреевич: я тебя завербую для отчётности и буду должен. Хочешь наши расклады знать?

«Как по-вашему, Константин Петрович, врёт?»

«И нагло, в открытую. А Фомину всё же надо было приехать. Ни к чему нам сейчас война».

– Я не хочу раскладов. Давай ты лучше Шаховскую иди вербани?

Не сговариваясь оба посмотрели, как Екатерина Шаховская яростно раскидывает снег.

– Ага, – сказал Дима. – Чтобы её отец с меня шкуру спустил. – Он пощупал своё пальто, пошевелился под ним, как стряхивающий воду пёс.

– А за меня, значит, вписаться некому, – горько сказал Вася. – Хорошо же. Ты Борю Беркутова знаешь?

– Бэ Бэ? Не советую. Сперва поможет, потом сожрёт с потрохами. Чавк-чавк. – Он почмокал губами, потёр руки. – Давай, если хочешь, ты меня завербуй. Это тоже считается.

– В смысле?

– На коромысле трусы повисли. Ты же командный игрок.

– А ничего, что я играю за другую команду?

– Без разницы вообще. Главное, что играешь. Вместе со всеми. Можно сказать, вписан в гештальт. В философском смысле.

– Нет, лучше не говори.

– Чо так нервно?

– У меня с гештальтами всегда так.

«Нет, Константин Петрович, не будем углубляться! Не фиг делать, как застрять».

– Ты весёлый, – признал Дима, шмыгая носом и повторив всю процедуру: нос, палец. – Надо нам будет по-братски пересечься, отжечь. На эти выходные хочу в Финку сгонять, а на следующие весь твой. Ну как, местами.

«Куда-куда?»

«В Финляндию. Думайте, в каком гештальте прятаться будем».

Финляндия… Русские цари слепили Финляндию из ничего, себе на горе; никому, кроме Александра Первого, не был нужен финский язык, языком культуры, просвещения и делопроизводства оставался шведский. Граф Николай Петрович Румянцев, канцлер, патронировал создание первого в мире словаря финского языка, но ещё через семьдесят лет чиновники из образованных слоёв с трудом говорили по-фински. (И по-русски тоже. С середины века будущих учителей и чиновников стали освобождать от экзамена на знание русского языка, в гимназических и школьных программах русского было меньше, чем немецкого, – и чему после этого удивляться.)

Сейм, таможенная автономия, самостоятельный Финский банк, своя марка, своя армия, освобождённая от участия в войнах империи, с барского плеча пожалованная Выборгская губерния – и чем они отплатили? Во время Крымской войны, когда эскадра адмирала Непира крейсировала в Ботническом заливе и Пальмерстон улещивал шведского короля, суля ему разом бессмертную славу и Финляндию, а шведский король делал всё, лишь бы не воевать с Россией, – в это вот время офицеры с неприятельского флота приезжали в Гельсингфорс и танцевали там на балах при восторге граждан и попустительстве полиции. В 1856 году в студенческих кругах вели себя так, словно Финляндия принадлежала к державам-победительницам. В 1890-м, когда финны воспротивились унификации почты, таможни и финансов, Александр Третий пришёл в ужас: «Я просмотрел все эти доклады и поражён, идёт ли речь о части Российской Империи или же об иностранном государстве».

Чему удивляться? Система ухаживания за инородцами и довела до того, что всякая попытка привести их к порядку возбуждала нелепые страсти и претензии. Сто лет, со времён Екатерины, привыкли то не делать ничего, то хвататься за дело с лихорадочной поспешностью. Русификации либо не было, либо к ней приступали слишком поздно, и под какие вопли, с каким – уже – противодействием! Бисмарк за двадцать лет осуществил на доставшихся немцам польских землях культуркампф: полную германизацию школы, администрации и армии; польский язык в гимназиях преподавался немцами, солдатские письма писались на немецком, на любых собраниях запрещался какой-либо язык кроме немецкого – и к началу двадцатого века четыре миллиона немецких поляков сидели тише воды ниже травы.

«Что это нам даёт прямо сейчас?»

«Это не прямо сейчас, а задел на будущее».

«То есть когда сами туда поедем? Ну а что, давайте скатаемся. Я поспрашиваю, кто на машине собирался. …Дима этот мутный пассажир, правда же?»

«Я бы сказал, притворчивый».

«Скажите, Константин Петрович, скажите. Не надо в себе держать».

Много воды утекло, прежде чем мы повстречали Диму из пиар-отдела вновь, и эта вода унесла с собою не только иллюзии и кое-кого из знакомых нам людей, но всю прежнюю жизнь, ещё неспешную, привольную.

25

Считать себя хуже и развращённее всех так же глупо, как считать себя праведным. И показывает такой же недостаток смирения. Как только я разобрался в характере Сигаретки, я понял, что управлять ею ещё легче, чем Петровой: Петрова, по крайней мере, держалась за канаты причинно-следственных связей, и сбить её с ног было непросто. (Разве что увести по тем же канатам в другую сторону.) Но Сигаретка не имела опоры вовне. Она была неприкаянной и чувствовала себя неприкаянной, и все её усилия, по виду направленные на поиски своего места, по большей части тратились на попытки убедить себя, что найденное и есть непритворно своё. Способность к самообману есть у всех, но некоторым – hapless few – приходится её развивать и пестовать, следить прилежным садовником за каждым ростком —

«Поливать из зелёной лейки! Константин Петрович, хватит думать вслух! Тем более об этой. Она же просто ненормальная».

Я и не заметил, как впустил Васю в свои думы.

«Ты, между прочим, делаешь то же самое. Вчера полвечера гадал, как бы улизнуть на выходные».

«Что, правда? И вы не вмешались?»

«Мне было интересно, что ты придумаешь. Ничего путного».

«Кто б сомневался. Сто раз вам говорил: мне требуется… жоли де вивр. Я должен расслабляться».

«Прогулка по парку подойдёт? Тихий вечер с книжкой? Хочешь, посмотрим тот сериал про учителя химии».

«Breaking bad? Ха! А говорили, что не зашло».

«Не придумывай. Я не мог так сказать».

«Ну, другими словами и в десять раз длиннее. Или, по-вашему, от других слов смысл поменялся?»

Итак, Сигаретка, изводившаяся от беспокойства, пришла к нам. (И для неё, и для Петровой Вася превратился в наперсника, изливать которому душу было не так страшно, как разговаривать с зеркалом. Что он чиновник и враг, могущий в своих целях воспользоваться их откровениями, прочно позабылось – Вася, по-моему, забыл первый, – осталось лишь то общее, что было: молодость, с её самоупоением и бесхитростностью, память о непозднем