Колдуны - Фигль-Мигль

«Теории и гештальты. Обычный дятел с этой, как её, Травмой. Слабый и подлый».

«Да. Слабый, подлый и всё, что скажешь. Что можно сказать практически о любом. Ты должен спросить себя, почему у него не достало сил на простую порядочность».

«Э… Потому что не молится?»

Учительская была просторная, светлая, безлюдная. Только недовольный молодой человек сидел с ноутбуком за большим круглым столом. Он поднял на нас глаза и сразу же отвёл. Потом поднял снова.

Феликс Феликсович его проигнорировал, а нам жестом показал мягкий уголок:

– Пожалуйста.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Не торопитесь, – сказал Вражкин, не сдвинувшись с места. – Побеседуем.

«Вася, куда ты смотришь? Что там на диване?»

«Вот именно, ничего. Я присяду?»

Лёва, словно услышав, сурово кашлянул и задал латинисту вопрос:

– Как по-вашему, директор хорошо справляется со своими обязанностями?

Молодой человек с ноутбуком встрепенулся и весь обратился в слух.

Феликс Феликсович посмотрел куда-то в пространство. Не спешили оттуда легионы Цезаря и Гораций не поднимал руку, посылая привет. Только белая стена и расписание занятий под стеклом безжалостно, непроходимо отгораживали его подлинную жизнь от удручительного морока.

– Да. Если я правильно понимаю, в чём эти обязанности состоят. – Он помедлил. – Мы обычно имеем дело с завучем. К завучу претензии есть?

Вражкин пожал плечами. «Захотим – появятся», – говорил этот жест.

Феликс Феликсович сник.

– Школа – живой организм, – пробормотал он. – А вы явились чинить с молотком и отвёрткой. Чем такое заканчивается? Топор вонзился в дерево, и со стоном умерла жившая в нём гамадриада, вот чем. Когда Вар заходил со своими легионами в чужой лес, он должен был знать, что делает.

Щуплый, горбатенький, аккуратно, но как с чужого плеча одетый. Он немного постоял, покачал головой и вышел, бормоча что-то похожее на damnant quod non intelligunt.

Всякая школа живёт, помимо видимой, потайной сложной жизнью, в которой никогда не разберутся посторонние. Храм знаний. Серпентарий, я бы сказал. С обещанием «и будете мудры аки змии» на входе и тяжёлым отравлением на выходе. (Твои словечки, Вася.) В этой славной на вид гимназии, с высокими потолками, большими окнами, светлыми стенами, творилось сумрачное зло: волхвования тишком, обидущая свеча, зелья и яды; гады адовы; и всё это спрятано, по углам и в наговорах, растворено в воздухе, в розово-золотом свете из окон (проглянуло между двумя снегопадами солнце), ускользает из рук… что там из рук, взгляду никак не дастся. О, будьте вы прокляты.

«А что насчёт Дмитрия Андреевича Толстого?»

«Вот же привязался ты к Толстому».

«Я привязался?»

«Да, он верил в секуляризованное просвещение. И к чему это привело?»

Я ещё не имел случая узнать, насколько реформа оскорбила рядовую интеллигенцию, тех же учителей. Большинство из них не имело карьерных надежд и ожиданий, но это никогда не означает снисхождения к надеждам других, особенно там, где других боятся или недолюбливают.

– Ничего вам Феликс не расскажет, – сообщил молодой человек, стараясь придать хитрое выражение своему глупому лицу. – Он сам насквозь Аннушкин. Весь такой ку-ку, античный, а когда надо, встроится на раз-два. Если насчёт скандала вышло распоряжение, что никакого скандала нет, рта не раскроет. – Он подумал и спросил сам себя: – А чего его раскрывать? Без слов видно. Вы знаете, во что играют дети в этой школе? В маньяков и дворян.

– Правда, что ли?

– А то! Анна Павловна с ума от злобы сходит. – Он оглянулся на дверь, встал, подошёл поближе. – Её сестра, – зашептал он, – сестра в районной администрации… они ненавидят друг друга… с детства ненавидят… Два года назад, ещё до событий, родители вдруг стали в отдел образования петиции писать… в Рособрнадзор… Жаловались, что вокруг школы педофилы слоняются, а руководство не реагирует… Директор в Москву ездил, заносил… Теперь-то всем не до педофилов, а если подумать, это же золотая жила. И вот пожалуйста…

«Два года назад? Вася, ты это помнишь?»

«Впервые слышу, Константин Петрович. Павловна, Павловна… Кто там Павловна?»

«Ольга Павловна».

«Ольга Павловна? Наша Ольга Павловна? Да ладно».

В учительскую вплыла осанистая матрона с лучащимся взором и спокойными руками. Светлые седеющие волосы были уложены в пышный помпадур.

– Что же вы, мальчики, такое затеяли? – спросила она с добрым сожалением. – Или по администрациям злодеи перевелись? В школе будем швабры-учебники пересчитывать? – Её взгляд неторопливо переместился на молодого учителя, и тот съёжился. – Костя, вас девятиклассники искали. Хотели узнать про факультатив.

Без единого слова Костя взял свой ноутбук и проскользнул за дверь.

– Явились, допрашиваете…

Перекинутое через левую руку пальто, портфель в правой, голова гордо вскинута: Вражкин попытался противостоять.

– Это не допрос, – сказал Вражкин. – Мы не следователи, не полицейские. Вы не обязаны с нами разговаривать.

Тон его ясно давал понять, что лучше бы никому здесь насчёт своих прав не обманываться.

Матрона подплыла к большому зеркалу.

– Елизавета Васильевна, – представилась она величественно, глядя на своё отражение, на зеркальных Васю и Вражкина, застывших и уменьшившихся.

– Мы, Елизавета Васильевна, разбираем жалобу на директора.

От слабого, бледного солнечного луча зеркало вспыхнуло, заискрилась красная шёлковая подкладка пальто Вражкина, просияли светлым облачком Васины волосы. (Нужно будет напомнить ему подстричься.)

– Лапонька, это не повод нарушать учебный процесс. – Она со вздохом обернулась. – Дай сюда. – Сняла пальто с руки застывшего Лёвы, аккуратно встряхнула, расправила, сложила вдоль и повесила на спинку ближайшего стула. – Он такого не терпит.

– Вообще-то, – сказал Вася, глядя на пальто, – это были не мы.

– Ах, дети, дети. Одна отговорка на все случаи жизни. И окна «не мы» разбиваем, и в туалете кто-то другой накурил. А глаза наглые, бесстыжие…

«Душе моя грешная, сего ли восхотела еси».

– Я имею в виду, что учебный процесс нарушили без нас.

– Маленький фарс, который никого не выбил из колеи. А вы выбиваете. – Елизавета Васильевна с царственным видом прошествовала к столу, бросила на молодых людей беглый взгляд, покачала головой, сама отодвинула для себя стул и неспешно села. В её неторопливости была какая-то своеобычная элегантность. – Задавайте свои вопросы.

Вражкин открыл было рот, но одумался, подтолкнул Васю, и они тоже уселись. «С вашего позволения», – вежливо пробормотал Вася, когда его подтолкнул уже я.

Разложив на столе подготовленные бумаги, Лев Александрович ощутил себя в своей тарелке и бодро взял быка за рога.

– А скажите, Елизавета Васильевна, учитель истории действительно создал из учеников седьмого класса леворадикальную ячейку?

Елизавета Васильевна соболезнующе покачала головой:

– Нет.

– Ну как же… Мы только что присутствовали.

– Я предыдущий классный руководитель седьмого «Б», – сказала Елизавета Васильевна с искренним вздохом. Вздох подразумевал, что о седьмом «Б» она знает всё. А то, чего не знает, – злостная выдумка. Хорошо человеку в своём коконе.

– Хорошо, допустим… А маньяка тоже… злостно изобрели? Знаете, чтобы директора пододвинуть?

– Наш директор несдвигаемый. Маньяк – в больнице. Да и какой из него маньяк, обычный шизофреник. Мурин его фамилия. Бывший наш ученик.

– Мурин?! – переспросил Вася. – Он же юрист?

«Помните, Константин Петрович?»

«А как же. Вавилонские ивы».

«Ракиты! А разницу себе в карман. Я ещё тогда подумал, что больно борзый. А это, оказывается, диагноз».

– Юрист, ну и что? Мальчик