Колдуны - Фигль-Мигль

«Это ничего. Когда я жил в Хлебном, нас по верхние окна заметало».

И зимний ночной свет только от этого снега, торжественный и тихий, глубокие сугробы и ухабы в нашем переулке и на окрестных улицах, по которым сани вздымались и опускались, как корабли на волнах; тусклые и редкие масляные фонари; соседствовавшие с нашим скромным домиком деревянные, редко каменные дворянские особняки с многочисленными службами: деревянные же заборы отделяли друг от друга эти почти деревенские усадьбы с огромными садами, зимою заметёнными и непролазными…

«Ну вот теперь и у нас такое же средневековье на месте окна в Европу. Довольна ваша душенька?»

У Вражкина оставались силы бубнить на ходу.

– Сюда-то они и планируют ударить. Поднять скандал, поменять директора, я должен буду проконтролировать… План неплох. Учитывает нюансы. Интересно мне, в сговоре они…

– Но школа им зачем?

– Школа нужна всем. Это будущее, как справедливо сказала эта фурия, Елизавета Васильевна. В той поре, когда оно не сознаёт себя таковым.

– …Не похожа она на фурию.

– …Гарпия?

– Не знаю. Как по мне, милая женщина. Без истерики.

– Да. Учился я у вот такой милой. И без истерик можно растолочь в порошок. Посмотрим, какие договорённости у Генриха с новым директором. На чём он играет.

– Но не Пухлого же он туда пропихнёт.

– Пухлого?.. Ах, Владик Юрьевич. Нет, не его. Но того, кто будет смотреть на него сквозь пальцы.

– Никому не дадут смотреть сквозь пальцы на большевистскую агитацию!

«У нас не ложное направление мысли, а безмыслие господствует. Чтобы по рукам дать, надобно спохватиться вовремя, а для того увидеть и, увидев, распознать; а ежели ждать, пока само в глаза бросится, так не только без глаз можно остаться. К чему полным ходом идём».

«Спасибо, Константин Петрович, реально успокоили».

– Я понимаю, что он делает, – угрюмо твердил Лёва. – Он строит Сеть. Ему нужны боевики и молодые идейные. Желательно взаимозаменяемые. Чтобы всё под рукою. Чтобы… – Он запнулся о снег, едва не упал, но выровнялся. – Чтобы не терять темп. Можешь себе представить, как всё через пару лет закрутится?

– Не могу, – пропыхтел Вася. – У меня от этого голова кругом идёт. Красные флаги, школота, революционеры и Ольга Павловна. Генрих с тобой ещё не связывался?

– Притих, затаился. Помимо прочего, это означает, что играют вдолгую. Школа – вложение долгосрочное. Школьники станут студентами, студенты придут в профессии; кто их будет направлять: чему учиться, куда идти? Госслужба, армия, технологии… И всё это мобилизуется по первому звонку.

– Никто в РФ не делает настолько долгосрочных вложений. Школоту обработают по-быстрому, выведут на митинги, бросят под танки —

– Какие танки, Васнецов, ты ещё атомной бомбы начни бояться.

– Вы все так говорите, а танк чух-чух потом из-за угла! Бе-бе, кто кого наебе… Ох, ничего себе…

– Куда вас чорт несёт, пассионарии?

На Шпербере была волчья шуба. Чёрная с сединою ость, серая мочка, серый в рыжину подсад – и что-то тоже рыжее, крапинками, плясало в серых глазах Аркадия Ивановича. Он придерживал поднятый воротник рукою в перчатке и от холода или неожиданности показался мне прежним: ожившим, встряхнувшимся.

«Как я от этого устал, Константин Петрович. Опять Шпербер и гаражи. И ведь мог бы уже успокоиться, уехать куда-нибудь поближе к средиземноморской недвижимости. Нет, будет крутиться, петли накидывать…»

«Ну-ну. Какие гаражи? Он идёт из администрации. Что-то затеял. И кстати, рот прополощи. Ну вот хоть снегом».

– Местных дворян повидать, – ответил Вражкин.

– Там никого нет.

– И где все?

– Вот и я думаю.

На Васю Шпербер глянул мельком, но на Вражкина смотрел подолгу и – или мне показалось? – озадаченно. Удивление было в том взгляде, и немой вопрос, и недоброе предостережение; как будто Лёва нарушил негласный договор, как будто передёрнул. Знал ли я, что этим всё закончится? В том, что компромат на Петра Ильича Власова и Правдолюбова – главным образом Правдолюбова, в котором Аркадий Иванович видел причину всех своих бед, – не дошёл до Вражкина, была вина растяпы-посредника, случая и моя, и я не слишком себя корил, потому что не мог позволить втянуть Лёву и через него Комиссию в войну с губернатором. Но у всего есть последствия; там, где вмешивается случай, их нельзя предсказать.

Васе стало неуютно.

– Как там новый глава? – светски спросил он.

– Это место обещали Власову, – тотчас сказал Шпербер, не отводя глаз от Лёвы. – И нашему другу Борюсику, – быстрый взгляд в сторону Васи. – Одновременно. Но не срослось у обоих. И сидит здесь теперь правдолюбовский человек, специально выписанный из какой-то тьмутаракани. Полностью недоговороспособен.

– Правдолюбов москвич.

– Да, таких тьмутараканских москвичей развелось, как грязи.

«С чего это он разоткровенничался?»

«Сейчас о чём-то попросит».

– Раз уж вы всё равно здесь, предлагаю внести вклад в наши мадридские тайны. Меня тут интригующим образом пригласили на встречу. – Он достал из перчатки записку на листке бумаги. – Обещают рассказать, кто подставил.

– А там не сказано: «Приходи один»? – с надеждой спросил Вася.

– Именно на такой случай и собирают компанию. Лёва?

Лёва злобно мотнул головой, потом протянул руку, и, к моему удивлению, Шпербер покладисто вложил в неё таинственное послание.

– Как прислали? В карман сунули?

– В конверте на моё имя в офисе.

– Конверт где? Выбросили?

Аркадий Иванович обиделся:

– Зачем бы мне улики выбрасывать? В сейфе лежит.

Согласие Лёвы, одно-единственное слово, прозвучало зловеще:

– Хорошо.

Пошли в новом порядке: Шпербер за Вражкиным, Вася за Шпербером. Я начинал ощущать странную слаженность не только событий, но и человеческих тел, то, как они двигались, неуклюжие и решительные фигурки посреди белой бури, клонились и восставали, отзываясь на движение мира, всех людей, всех вещей, и как всё это складывалось в небессмысленный узор: ветер воет и рыщет, и шуба волчья, и голос Шпербера, всегда такой мягкий, коротко, глухо рычит.

– Нужно привыкать к тому, что жизнь конечна. Что такое плюс-минус десять лет перед лицом вечности? Каждый день – как последний! Каждый поступок – как будто это он попадёт в некролог! Пока мы следуем своему предназначению, враги бессильны. Случай бессилен. Сам Господь улыбается!

«Шаховскую пересказывает. Как вы думаете, Константин Петрович, у них это всерьёз?»

«Узнаем, когда на свадьбу позовут».

«Ну вот опять сразу свадьба. Можно подумать, у вас это больное место… Вы мне, кстати, ничего и не рассказывали».

«Про чин венчания?»

«Про семью, жену…»

«И не расскажу, будь уверен. Говорить о своей жене неприлично».

Воспоминаний не писал, дневника не вёл, от документов избавился – и широко об этом оповестил. Не хотел, чтобы по смерти моей жену тревожили розысками из министерств и ведомств. Не успеешь остыть, как явятся за бумагами.

– Человек не имеет права сдаваться задёшево! В этом смысл, мой Василий! Преодолевать! Идти напролом! Плевать на последствия! – Шпербер был как пьяный. Шатался? Нас всех шатало. – А ты куда в такую погоду, мать? Давай поможем.

Аркадий Иванович выдернул из сугроба по глаза закутанную старушку с хозяйственной тележкой. Он влёк (тащил?) её за собой, старушка справа, тележка слева, снег в лицо; Вася спотыкался