Колдуны - Фигль-Мигль

– Васнецов, не отключайся.

– Аминь.

Можно было, постаравшись, найти в серых, жёлтых (глаза пятнистые, как пчёлы) глазах Шпербера тревогу или сочувствие, но я видел в них смех. Вася побыстрее отвёл взгляд и смотрел теперь на свои ботинки; сквозь метель и заносы спешили на место преступления адвокат и полиция; где-то за метелью, за спрятанной в метели рекой стояли на своих местах дворцы и памятники – и всё казалось далёким, отжившим, и только жуткие неслышные крики – да как же неслышные, так и стоят в ушах! – леденили кровь.

26

Вражкин написал подробный отчёт по гимназии, но Фомин придрался к деталям и отправил бумагу на доработку. Вражкин написал заново, включив уточнения и ряд дополнительных соображений, – Фомин сделал вид, что отчёт потерял. Вражкин прислал электронную копию, и ещё одну, на компьютер секретаря. Фомин ответил крайней занятостью и стал избегать Лёвы в коридорах. Отдел образования, не желая попасть не в такту, ждал нашей резолюции, заинтересованные лица, удалившись во тьму, искали союзников и подходы – и в эту-то суету, к прискорбию всех сторон, вмешался бестрепетный разгребатель грязи Валинский со статьёй «Дворяне и будетляне». Дал он волю ненависти или намеренно её подстегнул, чтобы рука шла легче, но к его обычному – невозмутимому, саркастичному – может такое быть? да, бывает – педантству добавилось пламя, в котором бумажной маской сгорела непредвзятость. Уверен, он питал искреннее отвращение к насилию и вряд ли во всю свою жизнь ударил хотя бы собаку, но насилие слов и идей его опьянило – настолько, что он, очень умный человек, уже не осознавал этого. Ненависть – и свежая, к реформе, к нам, к губернатору Правдолюбову, и застарелая, к бесчестным людям, равнодушно губящим наследие и драгоценный дух петербургских музеев и библиотек, – выдала ему индульгенцию. Это негромкое упорство. Эта змеиная, проворная скользкость. Те, кто не перешёл на его сторону, выглядели по меньшей мере глупцами, а когда надо – купленными. Морочить, позорить, высмеивать, помахать в воздухе намёком на нечто до того гадкое, что прямо и не назовёшь, – все свои таланты и умения он пустил на то, чтобы исключить для читателя самую возможность выслушать оппонента.

Валинский так окрысился, потому что его Шаховская довела, сказал мне Вася. Не может её одну похоронить, так, значит, вместе со всеми нами, под обломками. Комиссия ему поперёк горла! Нет, ему поперёк то, что без него обошлись.

Историю Валинский состряпал чудовищную. Ловко манипулируя фантазией детей и страхами взрослых, он поведал о безвинном страдальце, которого, засунув в вывернутый тулуп ряженого, выставили срамником и психопатом. Но кто же те злые люди?

Шаховская прислала ссылку и чуть позже явилась проверить, всё ли мы прочли и поняли. Развеять её скверное настроение Вася опрометчиво решил разговором об Ольге Павловне.

– Константин Петрович говорит, что она расчищает место для своего барсука.

– …Кого?

– Ну этого, как его…

«Сенечки».

– Да, Сенечки. Хочет сделать его директором. Ты его откуда знаешь?

– Его родители с моими… Подожди, но он же в Финэке учился, какой из него педагог? Писать грамотно не может.

– А зачем ему? Всё в устной форме. Писать будет секретарь.

Шаховская безотчётно принялась кружить по кабинету, в последний момент уклоняясь от столкновения с мебелью и стенами. Три шага – поворот – почти наткнувшись на шкаф – стол – четыре шага – всё заново. Когда она поворачивала к нам до губ побелевшее от гнева лицо, Вася жмурил глаза.

– Катя, не надо. У меня голова кружится.

– Не может быть, – сказала та, резко останавливаясь, – чтобы всё это не было связано. В школе скандал, на школу по всем правилам наезд, в соседнем доме убийство… Шпербер тут как тут… Валинский…

– И какую ты видишь связь?

Шаховская сердито дёрнула плечом:

– Она должна быть! Бисмарк, из всех возможных! Он же Бакунин. Ты можешь наконец объяснить, что там произошло?

– Объяснял уже.

– Это не объяснение!

– Не нравится – иди к Небрату. Он тебе в картинках расскажет.

– Ты знаешь Небрата, – сказала Шаховская с неохотой. – Он врёт и шутит. И всё, что он говорит, не всегда можно проверить. И «не всегда» здесь означает «очень не всегда». Практически never.

«Генрих и там и там. Хотя бы косвенно».

«Нет, Константин Петрович, я так не думаю. Генриху криминальный труп не по карману. Да и зачем? Им нужен посредник».

– Я всё думаю, – сказал он Шаховской, – Шпербер знал или не знал? Зачем было нас туда тащить? Только если ему нужны были свидетели.

Шаховская ожила.

– Давай считать. Против губернатора явный комплот, но не все в нём знают друг о друге. – Она покивала себе. – Конечно. Прежний директор у нас чей? Мы не знаем. А чьим будет Сеня? Сеня не при человеке, Сеня при кресле. Ольга Павловна хочет в Смольный, но боится попасть под руку в переломный момент; ей выгоднее подождать, пока наверху определятся. Ну так и почему же она не ждёт? Уже что-то пронюхала?

– Нет, – сказал Вася, – это не так делается. Слишком сложные у тебя расчёты, и все понимают, чего хотят. Всё проще. Ольге тупо надо сделать подлянку сестре, Валинскому тупо надо отомстить. Шпербер с теми, кто валит губернатора, он чуть ли не открытым текстом сказал. А Фома, пока валят губернатора, не хочет связываться вообще ни с кем. Константин Петрович говорит, что вооружённый нейтралитет лучшая позиция при любых —

– Непонятках.

– Я хотел сказать, пертурбациях.

– Стариком твой Константин Петрович родился, как, впрочем, и ты. А Фома всё равно что-то будет делать, его элементарно вынудят.

– Ну как. Примет участие в создании оперативного штаба по противодействию, взаимодействию и координации. Пойдём пообедаем.

Смейся не смейся, а в какой-то, пусть и единственной, точке всё сошлось, и Вражкин этой точкой счёл Бисмарка.

Убийство Бисмарка раскрыли в рекордные сроки, но поймать преступника не удалось. Преступник уже счастливо гулял по родному кишлаку, пока кадры с его лицом, попавшим на камеру видеонаблюдения, расклеивали по столбам в Петербурге, и никакие призывы к экстрадиции его не страшили.

«Константин Петрович, вы помните того мужика, который из окна выпал? Лёва тогда не рвался искать дополнительные версии. А сейчас ни у кого вопросов нет, и он ищет. Здесь же всё на поверхности, на блюдечке принесли – »

«Слишком на поверхности. Слишком на блюдечке».

«И вы туда же! Ничего здесь нет “слишком”, они всегда рано или поздно нарываются. Не знаю, как у вашего князя Мещерского с барабанщиками, а нынешних реально режут. Я вообще не понимаю, кем нужно быть, чтобы так рисковать».

«С ихними пристрастиями это обычное дело со времён Винкельмана. Вечно боятся упустить случай для совершения очередной глупости».

«Я не спрашиваю, кто такой Винкельман, – поспешно сказал Вася, – но раз даже Винкельмана, то почему вы сейчас не верите в обычное “на бытовой почве”? Допустим, быт несколько… экзотический. Это же не отменяет».

Что я мог на это сказать?

Вражкин взялся за расследование, не имея полномочий, поддержки, свидетелей и возможности допросить – или хотя бы ознакомиться с протоколом допроса – подозреваемого. Жертва погибла самое большее за шесть часов до нашего появления, и это совпадало с временем видеозаписи. Ко времени Лёва и прицепился.

– Время не бьётся. Это девять утра. Кто в девять утра