Колдуны - Фигль-Мигль

Беркутов фыркнул.

– Узнал, когда мне сказали, что там Аркашка впутался, объяснительную потом писал… – Он ненадолго воспрял и снова надулся. – Вы тут оба каким боком? В чём интерес?

Вася и Вражкин переглянулись.

– Так и мы там были, – небрежно сказал Вражкин, пока я размышлял, не лучше ли будет оставить Беркутова в неведении. – Цепь нелепых случайностей приводит к неожиданному концу. Или наоборот? Закономерному? Если подумать, не в том месте не в то время редко оказывается кто попало… Всегда выплывает мотив… А интерес простой: подстелить соломку. Если уж Шпербер пишет объяснения, нас просто утилизируют. Если захотят.

«Что, правда? Константин Петрович, надо как-то спасаться».

«Это он Беркутову морок наводит. Никому мы не нужны».

Беркутов мороку поддался:

– Ага! И что ты там видел, чего в деле нет?

– Всё в деле правильно. Не могу объяснить, почему не верю.

– Потому что не хочешь. – Господин бык всхрапнул всей утробой. – Что-то здесь не так… Я это чую, ты чуешь… Знаешь Кротова, который от Смольного метрострой курирует? Миша с ним раз пять за месяц пообедал. Ну то есть понятно, что обедал Кротов, наш-то на стуле сидел. Уже тогда надо было кнопку жать.

– А что такого? – спросил Вася.

– В Питере строительство метро – это расстрельная тема. Никто не хочет связываться. Поэтому в Москве строят десять станций в год, а у нас – одну в десять лет.

Вражкин неохотно кивнул:

– Рассмотрим версию.

– Не будешь ты её рассматривать! Жить надоело?

«Версия маловероятная. В таких аферах посредников до конца берегут. Чтобы было на кого заводить уголовное дело».

«Быстро вы освоились!»

«Я полтора века назад освоился».

Понемногу, но всё чётче вырисовывался какой-то другой, «не наш» Бисмарк, человек известной меры, человек не без места в мире; для которого нашёлся soft spot в душе Бориса Беркутова, может быть даже и не подозревавшего, что душа у него есть. Все говорили о его безусловно высокой квалификации эксперта, но он был не просто эксперт – Эксперт, как представляла себе эту славную когорту Петрова, те самые сведущие люди Бунге, смелые планы которых приводили к бесконечным совещаниям, где из каждого проекта выходило нечто такое, в чём ни эксперты с министрами, ни министры между собою не были согласны, – но скорее образец ловкого царедворца, которому не приходится подлаживать свою работу ко вкусам заказчика, потому что он уже угадал и принял, сам того не зная, все будущие требования патрона и бессознательно извернётся, мастеря свой отчёт.

Я никогда не вёл двойной жизни; мне трудно судить, каким образом человек внутри самого себя переходит из одного помещения в другое, из залы, допустим, в подвал, как он меняет повадку и приёмы, что происходит, когда анфилада комнат превращается в лабиринт. Где границы личности? И где тот предел, откуда можно с облегчением послать гонца к психиатру.

– Но тогда что?

– Небрат, вот что. И я знаю, как его прижать. Скажи ему, что нашёл свидетеля. Что возникли вопросы. – Он мрачно, но без угрозы посмотрел на Васю. – Вот от тебя какой прок, разведчик хренов?

И Вражкин посмотрел. «Ага. Всё-таки шпионишь», – сказал его взгляд.

– Сказать, конечно, можно. Только зачем?

– Затем, что он врёт! Замаран в деле по уши! Забеспокоится, побежит проверять, убивать… масса возможностей… Хватай не глядя…

– Вы не поняли. Зачем это мне?

Мысль, что кто-то из нижестоящих может иметь и отстаивать собственные интересы, для Беркутова оказалась внове, и прелесть новизны лишила его дара речи. Но он быстро оправился.

– Ты поперёк меня не иди, – с хрипом, с храпом выдавил он. – Не поленюсь, размажу маслом на стеночку.

– На хлебушек.

«Господи боже, Константин Петрович, как он не боится. А глаза-то! Сам готов сожрать – с хлебушком, со стеночкой, уж как придётся. Мы в игре?»

«Не увлекайся, эта игра не наша. Съешь пока что-нибудь. Это суфле?»

«Спасибо, не голоден».

«Вася, ты всегда голоден. Будешь потом жаловаться, что не покормили».

«Я не могу есть, когда кусок в горло не лезет!»

– Хорошо, – сказал Беркутов на удивление мирно. – Хочешь чего?

Вражкин откинулся на спинку стула, скрестил руки на животе, переплёл пальцы:

– Предложи на выбор.

Я уверен, что Беркутов отметил нежданное «ты», но предпочёл не реагировать, что само по себе было интересно.

Он широко, шутовски развёл руки:

– Моя пылкая дружба?…Чего рожу корчишь?

– Я тепло улыбаюсь.

– …В Смольный не хочешь перейти?

– А теперь я улыбаюсь с сарказмом.

– Просто скажи, в каком месте у тебя трёт! И с кем.

– У меня всё в порядке. Лучше не будет.

После этой встречи (Беркутов на прощанье предложил Лёве подумать, и это прозвучало как угроза; Лёва сказал, что подумает, и это прозвучало оскорблением) Вася сделал попытку развернуть Вражкина в другом, не столь чреватом опасностями направлении.

– Такая вот мысль пришла. Ты ведь помнишь, как мы с ним познакомились? Шаховская искала в «Парусе» консервативную революцию.

– И что?

– И то, что ты вцепился исключительно в левых. А те его связи? Мы вообще ничего толком о них не узнали.

Вражкин кивнул.

– А они сами, – продолжил Вася, воодушевляясь, – очень даже могли друг о друге узнать. И рассердиться.

– На Бисмарка, который Бакунин, – нетерпеливо перебил Лёва. – Я спрашивал Шаховскую. Те, которые правые, вилку не могут в кусок мяса воткнуть, не ободравшись. А тем, которые левые, это просто не нужно.

– Лёва, ну ты же следователь. Когда это люди убивали, потому что нужно или не нужно. Пошёл сыграть в шахматы – и вдруг он же с ножом над трупом.

– Мы о политиках говорим, а не алкашах с лавочки!

– Ну и что. Здесь больше в ножах разница, чем в людях. Если ты понимаешь, о чём я. Понимаешь?

Нет, Лев Александрович отказывался понять. Правые связи Бисмарка его мало интересовали – и не так уж он в данном случае заблуждался. Оба лагеря были бездельными болтунами, но болтуны справа всё глубже, как в топь, уходили в надмирную метафизику (а вы вообразили, что надмирная метафизика – это полёт вверх?) и на любые жесты грубой реальности смотрели с опаской или чувством отторжения… они бы не умели взяться. (В свой черёд, болтуны слева, метафизику презирая, взамен грубой построили собственную реальность, в которой и жили в ожидании, когда дни власти упадут им в руки, как перезрелый плод с дерева, и вели на будущее учёт всем косым взглядам.) Наверное, это и хорошо, что болтовнёй всё ограничивалось, но это же должно было сводить с ума тех, кто, твёрдо решив нечто сделать, искал живого дела для приложения своих сил; допустим, сил был преизбыток, отчаяние от постоянных встреч с болтунами и клоунством только росло; не нужна была немецкая философия, чтобы вообразить, к чему это ведёт и что такие отчаявшиеся, возрастая в числе, натворят.

В конференц-зале – многострадальной гостиной, использовавшейся для приёмов, празднований и чаепитий; и Беркутов здесь под Новый год разглагольствовал, и оскорблённые полковники вымещали обиду на стеклянном столике – не было никого, кроме Шаховской. Она стояла спиной к нам у окна, положив руку на раму, и её отросшие за год волосы сияли в солнечном луче нитями золота, серебра, волшебной, несуществующей рыжины.

– Катя! Шаховская! Ты-то мне