Колдуны - Фигль-Мигль

– …Мы – нет, а если у кого-то всё не как у людей, то, может, и с этим так же.

– Дремучий ты, Васнецов, как дедушкин табурет. Может, у них и члены какой-то особой формы?

– И знать не хочу, – поспешно сказал Вася.

На следующий день Вражкин явился с новостями.

– Вызвал меня Фома, – начал он с обманчивым спокойствием эпоса, – и говорит: а с маньяка-то взяли показания? Нет, ответствую. Что маньяк, промышляя снаружи, может знать о внутришкольных раскладах? А этот маньяк непростой! И знаешь, так на меня смотрит, как будто я сам должен придумать, что от меня требуется. – Вражкин подошёл к окну и уставился на дом напротив. – Посмотрел-посмотрел, пока не надоело… Ну и отправил на адрес.

– Так это самое… Я думал, он в больничке под охраной.

– Уже нет. Пошли.

Пока ехали, Вражкин вслух высчитывал, кто и что, из известных нам лиц, может знать о Бисмарке. Выходило негусто.

– Друзья? – решился помочь Вася. – Родные?

– Родственников нет. В друзьях ходило полгорода. Что означает, что нет и друзей.

«Люди, чьи секреты он знал».

– Может быть, он торговал тайнами? И шантажировал.

– Может быть.

Мы возвращались через Большеохтинский мост на Охту. Лёва смотрел на дорогу перед собой, Вася, выискивая признаки близкой весны, в окошко, на реку. За зиму мы несколько раз переходили Неву по льду, кружа вместе с тропинками меж сугробов, каждый день новых: ветер играл с сугробами, разравнивал их в одном месте, возводил в другом, разнимал и сталкивал. Когда я был в училище, зимою по Фонтанке и Неве прокладывали санный путь для карет и обозов, а позднее – временные трамвайные пути, и такая шла удалая жизнь на просторе: ледорубы, поющие прачки, ледяные ярмарки, финские сани, ночные огни фонарей. Теперь же даже выход на лёд официально был под запретом.

– Вот что удивительно, – сказал Вася после недолгого молчания, – у него всюду были связи, ниточки, а нам не за что уцепиться. Тебе нужно поговорить с Борей Беркутовым. – И после того, как Вражкин скептически на него глянул, развил свою мысль: – Ведь это он тебя тогда вытаскивал из ментовки. И Бисмарк там был. И люди Генриха. Если их можно так назвать.

– Назови, не бойся. – Лёва поворачивал направо, выискивал место для парковки. – Поговорю. Приехали.

Мурина выписали из больницы, перенаправив в дневной стационар районного психоневрологического диспансера.

На кривой короткой улице, между складами и забранной в зелёную сетку руиной, стоял небольшой трёхэтажный особняк в уже привычном мне стиле старой охтинской застройки. Чистые окна приветно блестели на фоне свежих кремовых стен. За железной решёткой лежал широкий двор, за двором – сквер с раскидистыми деревьями. Дорожки были расчищены, а газоны и клумбы скрывала снеговая перина. С правой стороны сквера сразу за оградой начиналось сильно запущенное кладбище с покосившимися староверческими крестами.

Вражкин сбросил со скамейки снег и уселся.

– Ты что?

– Здесь будем ждать. Туда если и пустят, то поговорить не дадут.

Вася поёжился и остался стоять.

– Холодно…

– Это недолго. Сейчас у них обед закончится, и пойдут по домам. – Он вытянул ноги. – Я уточнял.

Лев Александрович был спокоен, сосредоточен и, насколько это слово к нему применимо, счастлив. Он поднимал плечи и давал указания.

– Смотри внимательнее.

– Смотрю, смотрю. Я его видел раз в жизни и потом на фотографии. Старик, старик, женщина, мальчишка… Вроде он. «Он это, Константин Петрович?» Вот тот, с пакетом из «Ленты».

– Мурин, на два слова.

Мурин покорно подошёл, без сопротивления вскинул глаза. Прежде чем ему удалось сказать «здравствуйте», он несколько раз беззвучно подвигал ртом и поперхнулся.

Прошлым летом он показался мне не больным, а бесстыжим. С нервами? Нет, нахрапистый и скользкий, гадкий гадкостью обмылка с прилипшими к нему грязью и волосками. Нонче? Разбитый и раздавленный, в тусклой, обвисшей, как с чужого плеча, одежде. Человек, с таким апломбом требовавший у нас ускоренно согласовать проект детской площадки, скукожился в человечка, с трудом вяжущего слова.

Вася растерялся. Вражкин, которому не с чем было сравнивать, бесстрастно разглядывал серое лицо.

– Комиссия по соглашению. – Он не потрудился достать документ. – Несколько к вам вопросов.

Происходит ужасный, весь перекрученный, с закушенной губой разговор. Собеседники хотят поскорее отвязаться друг от друга и всё пуще увязают. Эта история со школьницами, невыразительно говорит Вражкин, какая-то странная. Можно даже сказать, нехорошая. Люди удивлены. Я болен, говорит Мурин. Я просыпаюсь и не понимаю, что проснулся. Я сам себе кажусь сном.

– И обязательно видеть такие антиобщественные сны?

– Я очень болен. По-настоящему.

– Понимаю.

– Нет, вы бы меня не мучили, если бы понимали. Я ничего не помню. Это был не я. Наверное.

– Наверное? – спросил Вася.

– А кто же? – спросил Вражкин. – Ладно, без разницы. Я хочу знать, кто подучил того, кто там был, сделать то, что он сделал.

Мурин с несчастным видом мотнул головой:

– …Зачем? Это ведь глупость, глупость.

– Ну, может быть, не напрямую. Посредством ловких манипуляций.

Это предположение Мурин неожиданно отверг:

– Нет. Я не поддаюсь манипуляциям.

«Ага. Ты сам манипулятор. Константин Петрович, он даже говорить как-то по-другому стал. Некоторым нужно спятить, чтобы стать похожими на человека».

Прошлогодний Мурин почти стёрся из памяти, оставив впечатление чего-то маленького, но хищного, что будет визжать и биться в схватившей его руке. Мурин, понуро стоящий перед нами сегодня, всё тот же неприятный зверок, пообвык в клетке и научился терпеть.

«Спроси, когда ему стало хуже».

– …Если это такая глупость, как-то она должна была прийти в голову?

– Это болезнь… Болезнь в голове.

– И почему она… восторжествовала?

– Потому что я перестал принимать лекарства.

– Ага. И почему перестали?

Мурин задумался. Он стоял, переминаясь, глядя в сторону; его лицо (рыльце?) принимало упрямое, заносчивое выражение.

– Решил, что справлюсь.

– Вот так взял и решил… – протянул Вражкин. – Ни с того ни с сего.

Пациент неожиданно понял, к чему его ведут.

– Никто меня не подталкивал! – сказал он почти со злобой. Но он вспомнил, и мы это увидели.

«Вася, давай аккуратно и с сочувствием. А то Лёва сейчас пойдёт напролом, разнесёт всю лавочку».

– Понятно, что нет, – сказал Вася рассудительно и на всякий случай придержав за рукав открывшего рот Лёву. – Конечно, понятно. Со мной так бывает. Сидишь разговариваешь с человеком о космонавтике, и вдруг как озарило: утюг не выключен! Ну какая тут связь? Утюги, их же не сравнишь ни с ракетой, ни со звёздами… что там в космосе ещё есть… инопланетяне… – Поняв, что зарапортовался, он помолчал. – Или из окошка выбросят на измене. Вот оно и полетит.

Вражкин одеревенело пошевелился, но Мурин не увидел в Васиной галиматье ничего необычного.

– Вот именно! – облегчённо сказал он. – Мы говорили о текущем моменте. Как всё непросто, и кругом пятая колонна – не совсем кругом, но в определённых сферах… культура, образование…

«С кем? С кем говорили? Только тихо, тихо, не в лоб».

«Как я спрошу не в лоб, как того человека зовут? И как можно от пятой колонны перейти к маньячеству в школьном дворе?»

«Примерно как от утюгов к космосу. Подожди, сейчас он сам разговорится».

– Обсудили инициацию высоких уровней, – продолжил Мурин.

– В смысле?

– Да не «в смысле», а просто. Мы оба интересуемся.

– …И к чему пришли?

– Поспорили, возможно ли имитировать