Колдуны - Фигль-Мигль

порученному им труду. Сразу после проведения крестьянской реформы, в которой Николай Милютин был главным деятелем, его удалили; но польские события вынудили призвать вновь. (Лев Тихомиров, которого под старость преследовали и изводили мысли о честных, одарённых, преданных делу людях, которые оказывались выставлены за дверь при малейшей попытке самостоянья, отстаивании права служить делу, а не лицам, нашёл в упорном повторении этих неудач, что бы то ни значило, внутренний логос вещей, но он сам был выпотрошенный и морально побеждённый человек и мог утешаться только ворчбой, да чтением «Русского Архива», да мыслью, что в обществе, где люди поголовно начинают служить не делу, а воле народа, воле государства, воле общества и воле иван иваныча, утрачивается совесть и все поголовно делаются мерзавцами.)

Как рано он умер! В 1866-м его разбил удар, и отзывы о его болезни были до цинизма не сочувственны. В обществе радовались. И поздравляли – излишне говорить – поляков.

Кстати сказать, именно польский вопрос сделал в Милютине перемену. Он, выросший на французских книжках, разочаровался в демократизме и многих идеалах своей юности и, когда брат его видел единственный выход в решении совсем отказаться от Польши, предоставив ей полную автономию, принимал решительные меры по укреплению правительственной власти в Привислянском крае. Действовал он с ясно сознанною целью реформ: поднять и поставить на ноги угнетённую массу, противопоставить её олигархии, которою проникнуты были все польские учреждения, – и понятно, какую вызвал ненависть панов, Католической церкви и заграничных журналов.

Но эти братья хотя бы жили дружно.

«Вася, а с чего мы решили, что они враги?»

«Как это? Паренёк же тот в гимназии… Кайсаров… предоставил инсайдерскую информацию. Всё чётко сказал».

«И почему мы безоговорочно поверили первому встречному пареньку?»

«…Потому что это согласуется с тем, что мы сами знаем. Это же Ольга Павловна! Как она эту сестру в детстве не отравила… э… одному богу известно. Да и Анну Павловну тоже, знаете, не захочешь повстречать на узкой тропке».

«Может статься, она и не будет против нового директора».

«Но она по-любому будет против скандала в школе».

Или вот Островские. Александр Островский, драматург, был широко известен загулами и мотовством, но из Михаила вырос идеальный чиновник, при любом докладе у Государя навьюченный бумагами на любой случай, безотказный деталь бюрократической машины, накрахмаленный, холодный и вылощенный. Когда Николай Павлович Игнатьев приехал к нему, тогда министру государственных имуществ, со своим планом созвать перед коронацией Земский собор, Островского едва не хватил удар. Он прибежал ко мне и два часа ужасался, провидя опасные эксперименты над коренными основами нашей государственности. Кому-то он мог показаться дюжинным бюрократом, но в нём были и политическая твёрдость характера, и сознание границы своих сил, и если не ум, то отлично здравый рассудок. А то, что он, министр госимуществ, о земледелии не имел никакого понятия, что дало Абазе повод сказать министр земледелия и его товарищ никогда в жизни не видели полей, а только поля своих шляп, не ему нужно ставить в укор. Если уж за что укорять, то за мадам Феоктистову.

«И что!!!»

«Оставим это покамест, вот что».

28

Как оказалось, Валинский был только первой ласточкой.

Отдельные глумливые голоса быстро, как при грозе, переросли в дружный вой, и во всей сети не стало закоулка, где бы нам не перемывали кости. Пугало пошло в народ. Если кто не знал о Комиссии по соглашению или знал, но не придавал ей значения ввиду удалённости от собственной жизни и забот, тг-каналы эту оплошность исправили. Нелицеприятность Фомина – пестуемое его детище, зеница ока – в ситуации открытой войны сделала его посмешищем; никому он не был нужен, никто с ним не считался; и бойцы двух станов, и те, кого била лихорадка ожидания, и мрачно гадавшие, в тот ли вагон заскочили, казались себе, друг другу и публике игроками; мысль, что кто-то, ресурсно равный, видит в них пешек, отступала перед бастионами самомнения и азарта.

На наши служебные разыскания это повлияло двояко: с одними людьми быть пугалом удобно, с другими – нет, и вовсе не по благородству последних. Страшилище идёт по кромке, рассуждали они, того гляди сорвётся; в рост пойдут акции тех, кто вовремя подтолкнул… и хитрецы томились, вычисляя, что есть вовремя, чтобы не получилось толкнул, да сам свалился.

И я, и Вася были уверены, что Беркутов Лёву даже слушать не станет, а он не только выслушал, но и назначил встречу.

Тёмный уют и официанты «Паруса» были всё те же, но никто не стоял с кием в руках, и бильярдный стол скорбно громоздился под потушенной лампой – его тусклые бока, его усохшее сукно несли печать не просто траура, но сиротства.

Борис Беркутов, трезвый и насупленный, без азарта ковырял какой-то сложный десерт в высоком фужере.

– Будете чего? Заказывайте, помянем. – Он махнул официанту. – Любил Мишаня сладкое. – В поднятых на Васю глазах смешались гнев и недоумение. – Не хватает мне его. Бедный старый дурень. Сам понял ли, куда полез.

– Это я и хочу знать, – сказал Вражкин. – Куда он полез?

Полученный в ответ мрачный взгляд его не смутил.

– Официальная версия, – продолжал он как ни в чём не бывало, – она эталонная, атомную войну выдержит. Редко встречаются такие добротные официальные версии. Очень правдоподобно, всех устраивает. Вы не думаете, что это постановка?

– Вот на тебя смотрю и думаю, что думать вообще вредно.

– Это смотря кому.

Беркутов посмотрел на Васю:

– Он всегда такой?

Вася кивнул.

– Ну, умный, посмотри глазами. Для разнообразия. – Беркутов повёл рукою. – Ты случаем не из этих? Ну и мы нет. – Он вернулся к растерзанным персикам. – А как это всё со стороны? Сутенёр окучивает парнишек. Или парнишки – дядю. Ну ты понял: даже педерасты иногда не то, чем кажутся. Особенно если они не педерасты. Когда обстановка слишком явная, определённые выводы к ней прилагаются. Причём так, чтобы без места для чего другого. И все это знают. И всё равно ведутся.

«Вася, чуешь?»

«Нет. То есть да, что-то чую. У него не складывается. И про официальную версию есть что сказать».

«Хочет сказать, да запинается».

«Чтобы Беркутов запнулся, его трактором надо пнуть».

Беркутов фырчал и гремел по-прежнему, и против воли я порадовался хоть такому постоянству. В какой точке мы его покинули, там и нашли. Он вёл себя как психопат, а на деле безмятежно пёр вперёд, оставляя позади неудачи и косые взгляды. Кто его знает, что он пережил и чувствовал, этот человек-животное, господин бык, почему взгляд голубых глаз становился то острым и цепким, то тупым от ярости; кто вообще скажет, какие страсти ждут своего часа в недрах русской жизни.

Тайный Канцлер! Почему мы все так уверились, что он придёт в одном из прежних, хотя б по летописям и портретам в музеях известных обличий, почему не рёв и безмозглая сила господина быка окажутся созвучны народной мечте?

– …Значит, кто-то воспринимал его всерьёз и как угрозу.

– Или кому-то был нужен болван! – рявкнул Беркутов. – Что тут сидеть гадать.

– Ни к чему нам гадания, – согласился Лёва, – да ещё совместные. Обменяемся данными… Вот, например, оккультизм. – Он замолчал, сузил глаза. – …А