Колдуны - Фигль-Мигль

– Это постирония? – тихо спросил Вася.

Вражкин услышал:

– Нет, это у неё постсовесть.

– Кто тебя-то спрашивал? – почти взвизгнул Владик, обращаясь разом к Вражкину и Сигаретке. – Шелупонь! – Это неожиданное слово заставило Генриха улыбнуться, а Веню – с тревогой и участием протянуть руку, которую Пухлый не глядя оттолкнул. – Я говорил, что нельзя к движению подпускать всякий сброд! Тебе же, Генрих, говорил, и чем это кончилось? Широким фронтом с анархистами? Да её сами анархисты погнали, когда она зиги кидать начала. А может, – он повернулся к Сигаретке, – и постукивать?

– Разве? – безразлично спросил Генрих, в то же время сдвинувшись так, чтобы перехватить готовую броситься на обидчика девушку; с улыбкою ей кивая. – Разве? Мы будем рады послушать твои доказательства.

– Да зачем доказательства, когда и так всё видно?

– Так ведь и ему, наверное, было видно. – Генрих кивнул на Вражкина. – Но вот же стоит, аргументирует.

– Это другое, – с огромным презрением сказала Сигаретка, перебивая открывшего рот Владика. – Генрих, ты не знаешь, что это за люди! – Теперь она почти кричала. – Сами нападают, получают пизды и вопят, какие они жертвы! Сольют твои данные мусорам и закричат, что ты мусорнулся! И когда скажешь, что у тебя от этого проблемы, скажут «ой-ой, обидели котика», а если что-то такое скажешь про них ты, закричат, что ты обесцениваешь чужие переживания! Новая этика – это чтобы сломать и унизить всякого, кто не такой! Просто чтобы лишить людей человеческого достоинства! И когда говоришь им это, внезапно оказываешься фашистом!

– И что не так? – закричал Пухлый. – Ты и есть фашистка, если ходишь и обмериваешь, кто сколько страдает! Вспомнила о человеческом достоинстве! Защищать надо человеческое достоинство угнетённых, а не привилегированных! Что с того, что ты против капитализма! Мало ли кто против? Даже и такие, кому не помешало бы заткнуть рот!

– Ага. Сразу пулей.

– Понадобится – и пулю найдём.

Сигаретка растерянно оглядела присутствующих. Весь её пыл куда-то улетучился, и слова прозвучали без вызова:

– Ну ты вообще больной.

– Он не больной, – поправил Вражкин, – он прогрессивный.

Владик побагровел, изо всех сил пнул стену, почти упал под весом повалившихся на него коробок, отскочил и с проклятьями вылетел из лавки. Утробно ухнула тяжёлая дверь.

– Это всё Травма, – сказал Веня со вздохом.

Можно только гадать, какими словами утешал Лёву Лев Александрович Тихомиров, но они очевидно не помогли. Третейский суд – и его несправедливость, и общая атмосфера, и неожиданное поведение Сигаретки – оставили его в дураках. Он был зол на весь свет, он искал, на ком выместить, и предложение Беркутова если и не представилось ему единственной возможностью отыграть упущенное, то принудило всерьёз просчитать за и против. Внутренне он сопротивлялся – должен был сопротивляться, – но логика событий перемалывает и не таких.

30

О какой встрече заранее скажешь, что она последняя?

На этот раз мы пришли на встречу с Обуховым просто потому, что хотели его повидать – или, умягчим, хотели этого Шаховская, Константин Николаевич и я, а Васе пришлось смириться, хотя и Вася незаметно для себя подпал под обаяние Соло: из того, что тот говорил, одной половины он не понимал, а другая его не интересовала, но сам Обухов нравился всё больше. Безобидный юмор, добродушные шутки! – отвечал он Шаховской его словами, когда та донимала. – У меня кровь в жилах застыла!

Всё верно; это был человек, которого приятно цитировать, чью улыбку помнишь; его щедрость обезоруживала. Он не копил на будущее прочитанные книги, продуманные мысли, остроты и образы; и когда безоглядно брошенные им сокровища объявлялись, сверкая, в чужих сочинениях, снисходительно смеялся и говорил: спеши, хозяин тороватый (и кто, кроме меня, вспомнил продолжение этой страшной строфы Баратынского).

Но была в нём и непривычная усталость (если принять за чистую монету официальную версию, уже тогда он был глубоко болен), вынудившая его (и если не болен, если Обухова всё же отравили, откуда взялось в нём это чувство поражения, готовность к смерти без готовности к капитуляции) сказать: «Я вам скажу, что было хорошего в девяностых, – огромное человеческое разнообразие. Вокруг меня были скинхеды, анархисты, социалисты, русские патриоты – воцерковлённые, русские патриоты – зороастрийцы, демократы в спектре и пятьдесят оттенков аполитичной шушеры, каждый со своим завихрением. Вы сейчас все как под копирку; патриота от либерала отличаешь только по лексическим маркерам».

Защита проигранного дела эстетически беспроигрышна… Если он решил, что проиграл, то была игра против многоликого духа времени, когда не важны и, быть может, уже неразличимы враги с именем-фамилией.

Сперва всё шло как обычно. («Как вам Х?» – «Плохая бумага, отвратительная печать». – «А содержание?» – «О, я не читал».) Обухов прошёлся по новинкам, с которыми ознакомился («Такая книжка: стоит отвлечься ненадолго, и ты уже забыл, как кого зовут»), сказал доброе слово о давнем сопернике («Гораздо безопаснее быть его врагом, нежели другом»), похвалил товарища («Очень добросовестная, но совсем без огня и чудовищно политкорректная книга»). Это был привычный, привычно любимый поклонниками Соло: улыбчивый вызов общественному вкусу, спокойствие и клише, ювелирно подогнанные друг к другу. Но скандал назревал.

На встречу пришли новые люди, которых непривычно было видеть ни завсегдатаям, ни самому автору: девочки, похожие на Сигаретку, и мальчики, не похожие на мужчин. Поначалу они сидели тихо и только переглядывались, потом стали закатывать глаза. А потом речь зашла о необходимости – как? и стоит ли – очистить литературу от вредного шлака. Соло счёл вредным сам порыв:

– Литература не спорт. Кто-то бежит хорошо, кто-то бежит плохо, кто-то – не в ту сторону, что все, а самый одарённый вообще стоит столбом и размышляет. Не нужно пытаться их всех выпихнуть со стадиона.

В публике зашевелись. Девушка в жёлтом свитере (сучка с глазами страдающей жертвы, сказала Шаховская) заметила, что это касается только качества – оставаясь в рамках метафоры – бега как такового, но что насчёт внестадионного поведения бегунов? Разве не следует и его принять во внимание? Обухов ответил, что нет, не следует, и сам он внестадионным поведением кого бы то ни было никогда не интересовался. А вот и зря!

– То есть, прочитав роман, вы запрашиваете личное дело самого писателя.

– Да. Я чутко отношусь к жизненным ценностям и образу жизни автора.

Всё замерло.

– А также одежду и колбасу покупаете у производителей, которые жертвуют в фонды по борьбе с эксплуатацией несовершеннолетних и на упаковке пишут, что корова была превращена в говядину наиболее гуманным из доступных способов.

– Колбасу я не покупаю ни у кого, а насчёт одежды всё правильно. Условия труда – важная составляющая.

– Это был сарказм, – объяснили с заднего, анархического ряда.

– Сарказм несложно обозначить! Кавычками или смайликами!

– Но он сейчас говорит, а не пишет.

– По когтям их узнаете их! – со смехом говорит Шаховская. Потом она хмурится. – Какие шутки пропадают! – И вновь смеётся.

«Константин Петрович, а в чём шутка-то?»

«Это контаминация латинской фразы ex ungue leonem и “по плодам их узнаете их” из Писания».

«…И это смешно?»

«А какой актёр пропадает! сказал римский император Нерон перед смертью».

«…Почему он так сказал? Нет, не надо, потом объясните. Спорим, Шаховскую сейчас понесёт с шашкой на пулемёты? Умная-умная, а когда вот так раздразнят, голова отказывает.