Колдуны - Фигль-Мигль

объявили о его смерти, при нашем дворе, единственном из всех европейских, не было траура.) Быть может, это не достовернее ходивших в народе слухов, что Рудольф жив и где-то в Бразилии основал мужицкое царство, откуда рано или поздно вернётся на родину, чтобы занять трон и восстановить справедливость, но всё лучше, чем буржуазная учтивость, не способствующая престижу монархов: пообещать пенсию, оплатить билет, поднести прощальный букет супруге и спокойно отправить на все четыре стороны.

Или вот Маков. Маков застрелился в марте восемьдесят третьего. Половцов, живший от него через два дома, видел его на полу кабинета, в халате, в луже крови. Это было несомненное самоубийство, и уже на следующий день ко мне приходил бывший откупщик, банкир Кокорев, показать полученное от Макова предсмертное письмо. («Обстоятельства сложились так, что мне приходится быть без вины виноватым. Лучше смерть, чем позор семьи».) Хорошо же избавил семью от позора! Имел он или не имел отношение к растрате в Почтовом ведомстве, следствие так и не выяснило. До того в бескорыстии Макова никто не сомневался, и он сам любил при случае порисоваться своей высокой честностью.

А всё-таки дело это тёмное. В растрату я не верю. После Макова остались одни долги и заложенное имение, но жизнь он вёл скромную, домашнюю: никого не принимал, не играл в карты; что было не жить с его окладами? При всём том он нуждался.

И у него везде были какие-то подозрительные связи. (Неудивительно для человека Юрьевской.) Чего стоят одни московские раскольники! Неслучайно именно Маков возбудил в Комитете министров вопрос об открытии часовен на Рогожском и Преображенском кладбищах, и тот же Кокорев, его многолетний друг, был из старообрядцев-поморов. (С Рогожского кладбища, я уверен, вышла интрига, в результате которой Лорис свалил графа Толстого. Толстой от имени Синода выступил резко против, а после в сердцах сказал Сольскому, что раскольники, вероятно, не поскупились на деньги. Неосторожные слова передали Макову, Маков послал Толстому гневное письмо и вызов, но вместо дуэли дело завершилось отставкой Дмитрия Андреевича, которому Александр Второй сказал: «Я тебя поддерживал, сколько мог, но теперь, когда ты восстановил против себя даже своих товарищей, тебе уже нельзя оставаться министром». И вот уже Лорис-Меликов поставлен во главе управления, и диктатура его многим показалась якорем спасения.)

В семье Макова тоже было что-то неладно: какая-то гувернантка, заподозренная в сношениях с нигилистами, и жена – женщина прежде всего жадная и грубого нрава.

Скажут, что я валю всё в кучу: раскольников, нигилистов, жадную бабу. Так ведь так оно и бывает! Жизнь почти любого – это наваленный без разбору хлам, к которому страшно подступиться с инспекцией – только хватаешь, почти не глядя, необходимое сию минуту, – и всё это по отдельности несообразно и мешает друг другу, но в общей куче сладилось, а вернее сказать, слиплось, и невозможно потянуть за одну нитку, чтобы не прозвенели колокольчики на совсем другой.

«И попомни мои слова, Вася! Раскольники, если уж во что-то вопьются, зубы не разожмут. Мёртвого не отпустят, не то что живого».

«Да раскольники-то здесь при чём?!»

«Раскольники всегда при чём. Это у них родовое».

31

Разом пришли оттепели, весна и Великий пост. Талая вода создала ещё больше неудобств, чем неубранный снег, и я ждал наводнения, но Вася просто сказал, что наводнений в городе с тех пор, как построили дамбу, не бывает. Вот как! И от этого смогли защититься, простодушно упустив из виду, что Божий гнев всегда найдёт для себя орудие. Построй башню, возведи стену, закупори уши модными затыкалками с музыкой – что угодно, лишь бы остаться в тёплом коконе, – но рано или поздно вода, или огонь, или эпидемия придут взять своё, широко прихватив по дороге никогда им не принадлежавшее.

Неверная, коварная стихия воды как нельзя лучше соответствовала воцарившейся атмосфере тайн и предательства – что-то мреющее, зыблющееся, – и хорошо, что вода под ногами была мутной, с песком и грязью, или сокрытой, там, где она невидимой плёнкой растекалась по льду, отчего тот становится в разы опаснее; с набухшим зелёным и почернелым льдом рек, предвесенней, мокрой ободранностью деревьев – без летних чар грозы и фонтанов, без кружевной прелести повисших на сирени капель дождя.

Вот разговор; разговор, который состоялся без свидетелей, о котором мы могли бы никогда не узнать, и то, что узнали, было обрывком и крохами. Учтите ненадёжность вестовщика, представьте, как Вражкин говорит Шперберу: «Ладно, погорячился», а тот отвечает: «Ты не погорячился, ты берега попутал». (Да; очень хорошо могу это представить.) Вася не верил и спрашивал меня, с какой стати Вражкину откровенничать с Сигареткой, учитывая её поведение на суде и то, как они расстались, и его не убедили мои слова, что бывает и так, что врагу при обстоятельствах выбалтывают больше, чем другу, – хорошо, не врагу, не врагу, враждебно настроенному союзнику… что?.. да конечно же, ему нужен этот союз, он не хочет одиноко донкихотствовать, а то, что выходит коряво, полностью укладывается в гештальт. Правильно я применяю?

«Итак. Он в глаза обвинил Шпербера в организации убийства. Шпербер привёл возражения. Лёва счёл их вескими. Потом он напивается – Лёва! напивается! – в компании Сигаретки, которая его видеть не может, и всё это ей выкладывает. После чего Сигаретка торопится известить нас во всех подробностях. Ничего не забыл? Что из перечисленного кажется вам наиболее правдоподобным, Константин Петрович?»

«Понимаю, о чём ты, но подумай: всех подробностей мы не узнали, и на чём они порешили – тоже. И мотив! Нужно было увидеть мотив, чтобы решиться хотя бы заговорить, не то что быть выслушанным».

«А вы видите? И я нет. Нет у Небрата мотива. Одна природная наглость».

«Получается, что есть. И раз его смог найти Лёва, смогут и другие. Например, мы. Или Борис Беркутов».

Ещё сильнее смутил нас разговор с Шаховской, которую при первом же прямом вопросе потянуло на опасные умствования.

– В договоре с дьяволом человек проигрывает, потому что просит лично для себя: славы, денег… А если он попросит каких-то благ для кого-то другого?

– Типа мира во всём мире?

– Нет. Такой мир будет хуже любой войны. – Она без обычных насмешки и высокомерия всмотрелась Васе в глаза. – Но вот если… чтобы кто-то один, дорогой тебе, поправился от неизлечимой болезни… был счастлив…

«С дьяволом нельзя входить в договоры! Никакие! Ни ради чего!»

«Именно, Константин Петрович. Не волнуйтесь».

– Неужели это не засчитывается?

– Я о таких вещах не думаю, – сказал Вася, – и тебе от всей души не советую. Свечку поставил, Отче наш отбарабанил – и всё, гуляй. Остальное – заботы матери нашей Церкви. Правильно я говорю, Константин Петрович?

Шаховская отпрянула, и к ней вернулась привычная надменность.

– Я могу держать камень за пазухой, но фигу в кармане – никогда!

– Это не фига! Это смирение.

Тем временем в Москве не сидели сложа руки – неведомые