Колдуны - Фигль-Мигль

Исподволь и слишком медленно соавторы всё же стали если не силой, то голосом, и всё, что их выделяло, – доблестные предрассудки, и то, что в отношениях с подписчиками они были весёлыми тиранами, и чувствуемое всеми отсутствие гнилой журналистской сути – привлекло людей таких же штучных (и штукарей!), и людей, отчаянно ищущих по-настоящему свободного мнения, и тех, кто искал тирана и наконец-то нашёл себе по вкусу.) Шаховская подчинилась, и на какое-то время мы стали её единственной (и неблагодарной) аудиторией.

Нам же ею был представлен план по обузданию Валинского.

В отношении Комиссии Валинский проделал путь от аккуратной казуистики до развязных подъеданцев. Как-то всё соединилось в его голове – реформы, Комиссия и Ольга Павловна, – соединилось и составило чучело, сшитое из таких кусков, которые в прежней жизни, будучи частями различных целых, могли враждовать или презирать друг друга, но теперь исполнились общей злой воли. И поставляя публике подробные отчёты о своей переписке с Шаховской, он не забывал приплести Ольгу Борк, упоминая её как высокий образец, которому Екатерина Шаховская, инспектор третьей категории, по его мысли усердно подражала; одно это лишало Шаховскую дара речи. Чтобы не лишиться также и рассудка, она пускалась в долгие рассуждения о портретах Джованни Больдини и даже как-то поведала пренумерантам об эволюции отношения к понятию well-bred в викторианском и эдвардианском романе, после чего авторы телеграм-канала «Кудиново» в очередной раз с неприятным изумлением увидели свою аудиторию.

– Пишешь для одних, а читают тебя совершенно другие!

– Закрой комменты.

– Какой тогда будет смысл?

Большинство авторов «Телеграма» попадали в свою аудиторию: либо как плоть от плоти приходивших к ним подписчиков, либо за счёт жёстких ограничений – и там, где говорили о переводах Шекспира или кинематографе, игнорировалась текущая общественная жизнь. (И потому, что мир в целом слишком страшен, слишком враждебен, кто упрекнёт человека, ищущего минутного покоя в разглядывании шрифтов и обложек, или средневековых рисунков флоры, или таблицы с результатами игр третьего дивизиона в какой-нибудь далёкой футбольной стране.) Также наоборот: какой Больдини, пока не решён вопрос с Турцией! (Подставить любое другое.) Не могу не вспомнить, как в девяностые годы критика Михайловского до глубины души возмутила проходная пастораль Незабудки, васильки, / Васильки и незабудки… / Жду я в поле у реки, – / Нет и нет моей малютки: какие незабудки-малютки, в то время как в России до сих пор нет конституции!

Но на такие огоньки, как эстетика жизни, консервативная революция, мадридский «Реал», Эрнст Юнгер, знаменитые Шперберовы сливы, переводы английских и немецких идиом, порнографические картинки и рассказы о привидениях летели слишком разные мотыльки.

В бессильной злобе Шаховская попыталась отыграться на Валинском, но и на сию затею нашлись зоилы.

– Константин Николаевич считает, что его нужно игнорировать, как таракана, а вот как по мне – тараканов травят. – Она сделала паузу. – Не таракана? Муху? Вы что, мух не давили? Ну оно и видно, что не сами.

Вася привычно воззвал к голосу разума:

– И как ты его прижмёшь?

– Что значит «как»? Административно.

– Ну Катя.

– Что «Катя»? Культ палки никуда не делся, если слов не понимают!

– …Но так ты просто признаёшь, что в словах он ловчее, чем ты.

– Ещё чего! – Однако она пригорюнилась. – Как будто Фома разрешает мне словами пользоваться.

– Может, и хорошо, что не разрешает. Кто его знает, что ты наговоришь.

– Ну понятно, ты у него любимка.

– Я для этого ничего не делал.

– Вот именно. Вы с твоим Победоносцевым ничего не делаете – никакой инициативы, ничего яркого. Порочащих связей и тех нет. Евнухи, – прошипела она в сторону.

Шаховская оказалась в тупике и сама это через какое-то время поняла, хотя не признала. Ярость и бессилие – плохие советчики, и я был бы удивлён, не соверши она какую-нибудь глупость.

32

Раскол у нас всегда был политической партией, и притом весьма опасной. На моих глазах, в либеральное царствование, она набрала такую силу, что с Рогожского кладбища давали указания министрам, и епископы тряслись, наблюдая, как вслед за церковным самозванцем идёт целое стадо мужиков-горланов, желающих держать архиереев и попов по своей воле, брать их и прогонять когда угодно. В тени стада таились мужики-кулаки, мироеды, со своими личными целями властолюбия и своекорыстия, подкупающие газетчиков, и за ними, в тумане, не видные уже никому – воротилы миллионов. (И нет, не о тех я, чьи миллионы были на виду: Морозовы, Солдатенковы, Третьяковы, Щукины, Гучковы, Алексеевы, Мамонтовы, Сабашниковы, Рябушинские – те могли брать своим детям английских гувернанток, и печатать антирелигиозные книги, и не скрывать своих демократических тенденций, а также желания бросить эти тенденции в народ, – но подлинные пауки, хранители общинного капитала, двигавшегося тёмными, в обход банков, путями и внезапно вспухавшего новыми миллионщиками, о которых только и знали, что вчера ходил чуть ли не коробейником. И происхождение этих капиталов было темно, преступно: контрабанда, печатание фальшивых денег – тот же Савва Морозов вышел из Гуслиц, главного центра фальшивомонетчиков, – а общинный кредит и принцип «Твоя собственность есть собственность твоей веры», по которому отошедшие от староверия прямые наследники богачей оставались ни с чем и редко когда государство могло отстоять их права, довершили их обособление.

И как притягателен для умствующих был этот замкнутый и таинственный образ жизни! Сколь разные люди сошлись в интересе к нему! Иван Аксаков попал в председатели правления Московского купеческого общества взаимного кредита и долго через свои газеты был рупором старообрядчества; Катков по случаю подавления Польского восстания писал адрес от имени старообрядцев Преображенского кладбища. Тертий Филиппов всегда тайно покровительствовал раскольникам, и если прямо не брал раскольничьих денег, сама мысль о богатстве этих людей была для него капиталом. И главное – власть, притяжение тайной власти, по сути – государство в государстве, не хуже еврейского кагала, когда рогожинцы получили право лишь информировать власти о происходящих на кладбище делах, когда правительство знало о раскольничьих сговорах ещё меньше, чем о студенческих комплотах, когда правительству чуть ли не прямо запретили допытываться; когда литераторы, как сговорившись, описывали только казовую сторону этой жизни: диковатый, но такой живописный быт «в лесах» и трогательность древлего благочестия.

После принятия закона восемьдесят третьего года («О даровании раскольникам некоторых прав»! скажите уж, даровали неподотчётность и даже попытались отказаться от разделения раскола на более или менее вредные секты – того гляди и скопчество бы легитимизировали…) пропаганда раскола велась совершенно свободно. Явились внезапно хитрые и ловкие агитаторы, знаменитые раскольничьи начётники – умные головы, мастера сбивать с толку всякого, кто с ними состязался; толпы ходили послушать эти прения, и закономерно закончилось тем, что Алексеева с Рогожского кладбища выбрали московским головою. (И когда в московской Частной опере репетировали «Хованщину», туда же, на Рогожское, вывозил всю труппу Савва Мамонтов, чтобы артисты могли ощутить дух старообрядчества. Зачем было ездить, всё купечество было проникнуто этим духом.)

И это ещё поповцы! Когда в 1883-м на Преображенском кладбище прошло собрание, именуемое собором, куда съехались федосеевские наставники со всей России, власть о самом событии узнала спустя два года, и Плеве, директору полиции, делали реприманды, но как и за кем ему было наблюдать? Большинство беспоповцев числились обычными православными, их крестили, венчали и отпевали, и только местный поп знал, как пуста его церковь, как смеются