Колдуны - Фигль-Мигль

Пусть кто скажет, что я не боролся! С Госсоветом, с Министерством юстиции, не умевшим делить на раскол и ереси, из которых какие-то, те же хлысты, старше самого раскола, с Министерством просвещения – потому что вопрос о расколе рука об руку идёт с вопросом о школах, потому что раскол и секты держатся от невежества, когда люди вырастают, не получая первых, основных понятий о Боге, Церкви и заповедях. (А что и Церковь, и школа проиграют войну против кабака… А вот не нужно строить бюджет на водке…)

На чём тогда его было строить? «Да у меня кабаков больше, чем у тебя батальонов», – сказал граф Канкрин военному министру Чернышеву. (Граф Канкрин, герой анекдотов и герой подлинный! Только мы с тобой двое не можем уйти в отставку, говорил ему Николай Первый. Сколько он сделал и многое предусмотрел. Так, видя, что кубышка Ротшильдов всегда наглухо закрыта для России в минуту нужды, завёл собственный военный капитал, столь пригодившийся в Крымскую войну. Смеялись потом над его неприятием железных дорог – дескать, ненужно и рано, – а что тут смешного? Куда деть миллион бурлаков и всех, кто жил перевозками? и биржевые спекуляции были для него той же азартной игрой, и азартных игр Егор Францевич не одобрял.)

Чуть ли не первый из Романовых Александр Третий благословен был в своих министрах финансов.

Николай Христианович Бунге. Как его поносили и с каким подлинным смирением он это воспринимал. Редко в ком встречал я такую незлобивость, чистоту души, полное отсутствие самолюбия. Александр Третий его бесконечно уважал, но ни разу он не воспользовался царским благоволением в личных целях или просто для продавливания своего. Загробные его заметки (теперь, смею думать, мои обязанности простираются далее. Я должен изложить свои мнения по всей совокупности более или менее знакомых мне дел…) достались не тому царю, для кого были писаны, и не принесли пользы. Как задирали его и кололи глаза тем, что каких-то семь лет назад он был «только профессором», как цеплялся к каждой принятой им мере Катков, и вместе с тем, при всей оторванности от жизни, Бунге был таким кабинетным учёным, который хорошо понимал, где и в чём он недостаточен, сам писал мне, что счастлив будет передать министерство в руки лица, обладающего большей, нежели он, энергией, чтобы идти против течения, уносящего нас в пропасть.

Сменивший его Вышнеградский начал свою деятельность с самой рьяной, открытой критики всей политики своего предшественника, и Бунге выносил это с изумительным хладнокровием, ещё и поддерживал Вышнеградского в Комитете министров и Комитете финансов, а на вопросы отвечал, что сам испытал в роли министра финансов, как ужасно, когда в столь ответственном деле мелкие близорукие люди всемерно стараются ставить министру палки в колёса. Да и вообще Вышнеградский стоит на верном пути, хотя принимаемые им меры излишне резки…

Иван Алексеевич Вышнеградский. Воротила, игрок, неутомимый, ловкий и крайне смелый делец, с серьёзной эрудицией в области математических и финансовых наук, практическим пониманием русского рынка и тесной связью с московскими аферистами. Седовласый, растрёпанный, бритый, большеротый, вислоухий, с манерами целовальника и голосом протодиакона, он всех привёл в ужас. Когда предложили Вышнеградского в министры, выстроился против него целый фронт, от Дмитрия Андреевича Толстого до Делянова (который, впрочем, не брезгал эксплуатировать ум и знания un homme taré в интересах Госсовета). Я сам считал его назначение мудрёной и опасною вещью, хотя громко не протестовал. Как ни говори, он шёл такими путями, что не мог не замараться; из ничего, трудом и ловкостью нажил себе большое состояние – он нажился! он дела делал с Сущовым, он аферист! – но не воровством, не плутнями, и, конечно, помогло ему само время, в котором он был как рыба в воде, век медных рублей и фальшивых бумаг. Приходится признать, что министру финансов нужен не столько диплом на высокую добродетель, сколько ум и способности. Поэтому Александр Третий говорил: «Пусть уворует десять миллионов и даст России сто», поэтому с терпением и желанием помочь отнёсся к подзамаранному своему преемнику чистейший, идеальнейший Бунге. Ненависть к Вышнеградскому на Берлинской бирже и, следовательно, в Берлине вообще хорошо показывает правильность его поступков, и когда он заявил, произведя фурор, что в случае европейской войны найдёт вполне естественным прекратить уплату процентов по внешним займам, уже всем стало ясно, чьи интересы – наши, русские – держал он у сердца. И заветную мечту Бунге, ограничить требования, выдвигаемые со всех сторон к государственному казначейству, он выполнил и действовал неутомимо – все крупные комбинации, которые должны были сохраняться в тайне, он намечал и формулировал лично, никому не поверяя вплоть до момента опубликования.

Вышнеградского сменил Витте, и на Витте же, по инерции, держалось какое-то время следующее царствование, но всё приходит к концу, и Плеске, Шипов, Коковцов, если и были у них какие способности, ничего, кроме своих петербургских кабинетов и канцелярий, не знали и не желали знать, пребывая в кабинетно-наивной уверенности в своём всемогуществе. Полагаю, к вопросу о деревне они в душе относились с тем же безысходным ужасом, с каким англичанин отнёсся бы к появлению чёрного таракана на своём письменном столе. У Вышнеградского и Витте была пусть ошибочная в крайностях, но политика, система, а какая политика может быть у Плеске? Политика игрока на петербургских чиновничьих настроениях и веяниях. Учёт кабинетных и будуарных интриг. И над всем этим – новый царь, с его худшим из пороков монарха: завистью ко всякому энергичному министру.

33

Нас – и нас, и Фомина, и всех, кому выпало хорошо знать Ольгу Павловну, – оторопь как взяла, так и не отпускала. Созданная СМИ Ольга Борк как будто не была нашей Ольгой Павловной. Её цитировали, обсуждали, звали участвовать, превозносили и высмеивали; одним словом – отнеслись серьёзно. По всей стране гулял образ смелой женщины, заявившей о своих правах и чаяниях. Эти права многим стояли поперёк горла, а чаяния всех смешили, но безупречность жеста, отвага открытого вызова заглушали насмешки.

Другой вопрос, к лицу ли государственной служащей кураж. Плеве под конец жизни говорил, что Россия – это огромный воз, влекомый по скверной дороге тощими клячами – чиновничеством; будут ли они, добавлю от себя, при этом весело ржать. Ржут и на чём свет стоит костерят власть те, кто сидит на возу, обыватели и общественные деятели, недовольные дорогой. Самих бы их в упряжку!

«Где у них глаза, хотел бы я знать. Как они не видят, кто она такая».

«А ты бы увидел, если бы не знал? С возу-то? Нет, Вася, знают в таких случаях очень немногие. И это знание выходит им боком».

Преемник Фомина на посту главы охтинской администрации упустил момент, когда мог что-либо запретить Ольге Павловне, и теперь был бессилен перед Ольгой Борк, лидером мнений. В Смольном, на мнения неприкрыто плевавшем, могли бы и запретить, и даже уволить – если бы там знали, что происходит и, узнав, заинтересовались, но интересоваться было некому, особенно после того, как отдел по связям с общественностью погрузился в хорошо продуманную летаргию. Фомин, искренне считавший, что сделал всё что мог, мученически при этом впутавшись не в своё дело, на всех углах божился, что умыл руки раз и навсегда. Даже журналист Валинский нашёл себе новую жертву.