Колдуны - Фигль-Мигль

тонкая вышивка, неприметная в полутьме прихожей, вспыхнула золотом. В солнечных лучах из высокого окна вспыхнули золотые искры в высоко подобранных пепельных волосах Шаховской и светлый, до блеска натёртый паркет.

Небольшая гостиная казалась просторной, потому что в ней не было почти ничего, кроме персидского дивана в тёмно-зелёных и палевых разводах и ростового зеркала у стены напротив. Шаховская задержалась у него, поглаживая тяжёлую раму, полюбовалась своим отражением и отступила, так и не оторвав взгляда. Устроившись на диване, она медленно подобрала под себя узкие босые ступни (блеснула золотая цепочка на тонкой щиколке) и бросила:

– Ну, Васнецов? Чего хотел?

– Ты хоть повернись ко мне.

– Но я смотрю на тебя.

– Да, в зеркале. Смотри нормально.

– Какой ты душнила.

Нехотя она повернулась.

«Константин Петрович, а вам не кажется, что – »

«Кажется. Молчи».

«Нет, ну Константин Петрович, даже вы должны признать, что мы с вами живём… как бы вы это сказали?.. в телесной близости. Знаете же, что я закрываю глаза, когда… ну, когда…»

«Замолчи, я понял! И коли угодно, я тоже… в телесные моменты… отворачиваюсь. Ты меня дикарём каким-то вообразил».

«Ага! Значит, всё-таки можете не смотреть! …Интересно, а Шаховская и Леонтьев – »

«Мы не будем об этом думать!»

«Конечно, Константин Петрович. Конечно, не будем. О таком подумаешь, так и – »

«Вася!!!»

– Васнецов, сдвинься из кадра. Вы когда начинаете внутри себя нудить, у тебя лицо кривится. Страшное зрелище, позволь заметить.

– А вот когда вы внутри себя —

«Замолчи!»

– И не глупо ли сравнивать?

– Молчу, молчу… Кать, ты почему сегодня на мероприятие не пошла?

Шаховская попыталась отвернуться к зеркалу, но Вася схватил её за руку.

– Не пошла и не пошла. Тяжело смотреть. И знаешь что? Не рассказывай ты мне.

Вася кивнул:

– Особо и нечего. Собрались, поблеяли… Я, в общем-то, из-за другого пришёл. Ты с Лёвой когда нормально разговаривала?

– Разговаривать с Лёвой нормально нельзя уже очень давно.

– Он тебе про Небрата ничего не говорил?

– Нет. – Шаховская опять медленно улыбалась своему отражению. – Я храню чужие тайны, но не люблю, когда меня ими обременяют.

– А! Так значит —

– Ничего не значит. Лёва не говорит ничего и никому. Это пойнт дэ онёр.

«Константин Петрович?..»

«Дело чести. Нет, не думаю. Никто из вас не пытался его выслушать. Дать выговориться».

Шаховская наклонила голову, провела рукой по волосам – и осознанная чувственность этого простого жеста душной волной прошла по комнате.

– Катя, ты ведь можешь повлиять на Аркадия Ивановича. Объясни ему, что Лёва… ну, ошибся. Что он на самом деле так не думает. Что все эти подозрения – подстава от Беркутова.

– Но он так думает, – нетерпеливо перебила Шаховская. – Он именно что подозревает, Беркутов там или не Беркутов. И ты прекрасно знаешь, что он как думает, так и делает. Теперь по крайней мере. Как мог человек за какой-то год так преобразиться?

– Мы все преобразились, – сказал Вася несчастным голосом.

– Ага. Даже не верится. – Она торжествующе, в упоении вскинула подбородок. – Страшно представить, что было бы, если бы ничего этого не было.

«Вася, ты понял?»

«…Хотя и понял, не уразумел».

Даже в ней, честной и смелой Екатерине Шаховской, была та простодушная женская бессовестность, что позволяет с лёгкой душой отвернуться от соратников, друзей и родни, всех, кто в сию минуту не милый; признавать долг только перед ним, милым, и лишь до той поры, пока он ей мил, – и всё это не имело значения, значение имел только свет, игравший в её волосах, и победно улыбающиеся глаза, и лоснящаяся атласность кожи под спадающим широким рукавом; нежнейшие краски шёлковых восточных одежд.

– Шпербер его в пыль сотрёт…

– Слушай, ну почему меня это совсем не интересует?

– Шаховская, не будь ты такой сучкой. Не твой стиль.

Ей пришло сообщение; она прочитала, ответила и сказала:

– Вот он кстати сейчас приедет. Останешься? Выпьем Лафройга, потрещим о Карле Шмитте. Будет настоящий салон. – Она приподняла брови. – Сам и попросишь.

– Он не за салоном приедет, – мрачно сказал Вася, вставая, – а стресс снимать. …А где ты, кстати, спишь?

Шаховская показала на дверь:

– Во второй комнате – спальня с кроватью.

– …Тоже с зеркалом?

Но она только улыбнулась, уже не слыша.

35

Прошли дни, о которых не осталось памяти, – работа и работа, меньше живых людей, больше бумаг, – и так бы весна перевалила в лето, а лето – за середину, в круговороте неизменного (…и август, август, Васины мечты об отпуске, сейчас ещё баснословный, недостижимый, где-то за краем белых ночей, вдруг начнёт приближаться), как вдруг началось.

Вероника Николаевна, секретарь, правая рука и здравый смысл Фомина, всегда такая невозмутимая, лощёная, появилась на пороге нашего кабинета и с явной растерянностью в голосе попросила:

– Василий Андреевич, загляните к нам.

Так и не нашёл я времени сказать доброе слово о Веронике Николаевне, а ведь ей мы обязаны твёрдой почвой под ногами, чувством хорошей канцелярии и тем, что Евгению Петровичу было нужнее всего: твёрдая, но невидимая рука. Даже когда стало очевидно, что она закоснела в прежних ухватках («Вы посягаете на Язык, Василий Андреевич, вся ваша троица. Кратко? С мыслями? Доходчиво нужно писать только для начальства, а что будет, если все подряд начнут понимать официальные документы?») и не думает сдаваться, сама эта косность успокаивала. Секретарь Фомина всегда была на страже; всегда свежая, собранная, в безукоризненном костюме – его элегантная строгость была тем образцом, к которому ожесточённо и вотще стремилась Ольга Павловна, – гранд-дама в бумажном дворце, владычица церемоний, сигилла укрощённого хаоса – подобно календарю и часам, вместе символ и оружие.

Фомин бессильно сгорбился за рабочим столом. Одним долгим жестом он подозвал Васю и ткнул пальцем в экран смартфона. Видеоролик показывал площадь перед пропилеями Смольнинского сада, запруженную народом. Мы вгляделись.

– Они там что, строят баррикады?

– Нет. Это Правдолюбову впору строить баррикады. А они будут штурмовать!

Вася всмотрелся в нестрашные группки зевак:

– …Ну ладно. Их сейчас разгонят.

– Разгонят?! Как?! Там сотни тысяч!

Вася беспомощно оглянулся на Веронику Николаевну:

– Ну сотни-то откуда?

– Васнецов, – сказал наш принципал с чувством. – Вася! Мы с тобой прошли долгий путь. Ты меня по району помнишь. Ты… да что говорить. – Он с шумом вздохнул. – Никому не поверю, тебе поверю. Поезжай посмотри, что там на самом деле. Какая силовая составляющая. Мой контакт в главке вне зоны доступа. Понимаешь, что это значит?

– Очень хорошо понимаю. Можно мне охранника взять?

– Нет, охранника нельзя. Нам здесь тоже, может быть, придётся держать оборону.

– Тогда Лёву?

– Ты его сперва отыщи. Где он, кстати?

– Где-то здесь?

– Ну так пойди найди по дороге! Скажи ему, что нужно сплотиться! Почему я всё должен делать сам!

«Это и значит быть чиновником для особых поручений?»

«Не вполне. Хотя, если вспомнить киевские беспорядки… и как Трепов – »

«Бегал по городу и выбивал из лавок погромщиков… Не буду».

Недалеко от Суворовского троллейбус встал, и дальше пошли пешком.

Солнце высоко стояло на ярком безоблачном небе. Стёкла и молодая зелень сияли. Всё было тихо, мирно, и публики на Суворовском не многим больше обычного, но чем ближе к Смольному, тем плотнее и оживлённее