Колдуны - Фигль-Мигль

34

Голос совести, говорил покойный Обухов, ни с чем не спутаешь: он очень неприятный. (Соло Обухов умер – умер или погиб, мы так и не пришли к единому мнению, – но не исчез. Иногда казалось, что даже всё больше его становится в нашей жизни; случались дни, когда на глаза подряд попадались книга в руках автобусного попутчика, прочувствованный длинный пост в телеграм-канале писателя, который прежде обменивался с Обуховым разве что шпильками, бог весть чья и откуда фотография (на заднем плане, один из многих в смеющейся компании). Нет, я не был удивлён, когда Фонд Плеве взялся провести вечер его памяти.)

Уже был конец мая. Уже меня изводили и светлое небо, и мягкая невесомость молодой листвы, и эти дьяволовы северные закаты, прелестные в изначальном смысле слова, когда вечер за вечером воочию можно увидеть, в каком сиянии, прозрачной полосой огня, неслась вниз звезда отпавшего ангела. Ещё счастье, что Вася не понимал, зачем болтаться ночью по набережным, и спокойно спал, пока Шаховская показывала Константину Николаевичу свои любимые закоулки. Она появлялась утром в присутствии невесомая, томная, с пробегающей на губах и в глазах улыбкой, и не видела ответных понимающих улыбок, и не слышала «Шаховская жжёт» от кумушек обоих полов.

Это психопатический город. В нём всё всегда не слава богу.

«Ну вы не очень-то, Константин Петрович. У меня всё-таки тоже прабабушка блокадница».

«У вас эта блокада какое-то религиозно-мистическое значение приобрела. Не надо преувеличивать».

«Что значит не надо? Вы сами гордитесь, что Москву в двенадцатом году сожгли».

«Это другое».

Речи в основном произносили люди, Обухова плохо знавшие и не ценившие его при жизни, вследствие чего наговорили много и неловкого, и прямо противоречащего правде. «Рассказывать о других мало кто умеет и никто не хочет», – сказал бы он сам, но его случай («Не говорите казус, Константин Петрович, это теперь употребляется иронически») ещё потому выбивался из общего ряда, что Обухов был не просто писателем. Как политическая фигура, с его насмешками надо всеми, он и стал одиозен для всех, и неприязнь к идеологу не задумываясь переносили на его сочинения. Разве можно, говорил когда-то Леонтьев, отрицать и отвергать литературную силу сатиры Салтыкова только оттого, что этот человек – живой и неистощимый волкан грязного яда и оппозиционной жолчи! Заявлять, что Салтыков бездарен, потому лишь, что Салтыков был революционер? И порассуждав так, Константин Николаевич очень мило приходил к выводу, что да, из высшего интереса можно пожертвовать талантом и даже гением, ибо Государство дороже двух-трёх лишних литературных звёзд, но в критике нельзя не отдавать большому дарованию подобающей дани. Увенчать лаврами и отправить в Сибирь! В Сибирь, как же. Ведь сам, когда Лев Толстой, желая пострадать, простирал к нему руки (голубчик Константин Николаевич! Напишите, ради Бога, чтобы меня сослали! это моя мечта!), устранился с правильными словами не надо его, наглого старика, баловать; к чему наказание, если из него выходят манифестация и мученичество – да и вообще, ну что такое высылка? это перенести из одного места в другое, с глаз долой, а какими глазами глянут там, какие сделают выводы – не наше дело; и если Льва Толстого, намеренно создававшего себе репутацию Толстой человек сумасшедший, от него всего можно ожидать, и его не менее сумасшедших сторонников не образумило даже постановление Синода, глупо ожидать, что это удастся Иркутску или, тем более, Нерчинской каторге.

Я опомниться не мог от ужаса, когда прочёл «Власть тьмы». Искусство писателя замечательное, но какое при этом унижение искусства! Какое унижение идеала – более того, отрицание идеала, отрицание нравственного чувства, там даже страсти нет, увлечения, борьбы, все действующие лица – скоты, животные, совершающие ужаснейшие преступления просто из животного инстинкта, так же как они едят и пьянствуют. Это-то хотели давать на императорских театрах, уже и роли взялись разучивать! (…Так как одно из главных достоинств пьесы видели в строгом реализме, реализмом должна была отличаться и постановка. Посылали в Тульскую губернию живописцев рисовать декорации именно с тульских крестьянских изб, а не каких-нибудь других, собирали тульских баб, чтобы шить сарафаны… Остряки уверяли, что дирекция даже обращалась к управлению воспитательного дома с просьбой пожертвовать пару младенцев для надлежащего удушения на сцене…) А когда с театром благодаря мне не выгорело, добились разрешения для Сытина (и снова старообрядец, который от офень перескочил сразу к Горькому) печатать десятикопеечными книжками. О, сколько вреда от дешёвых изданий, когда берутся за них кто во что горазд, когда с прямым умыслом подсовывают простолюдину смущающее и дурное, и всё это расползётся по чердакам, деревням и сёлам, пойдёт гулять по рукам во всех учебных заведениях. Классические писатели двумя-тремя тонкими штрихами умели показать и огромность, и мерзость зла – так в дикий смысл порока посвящает нас иногда один его намёк, – но Толстому было мало. Безумный граф бросился в порок, как в море, и думал, что тем его изобличит, тогда как он тонул, и нехватка воздуха производила в его мозгу жуткие бредовые образы.

«Константин Петрович, не уноситесь мыслью».

«А я что-то пропустил?»

Речи лились с прежней из пустого в порожнее силой. На поминках в Москве однокашник Обухова сказал (а кто-то заснял и выложил в Сеть), что Обухов был центр притяжения для людей, которые помимо него не имели возможности узнать друг о друге. (Посмотрите друг на друга, какие вы все разные. Анархисты, бильярдисты, черносотенцы, офицеры, пятая колонна, писателя́… Олигарх в бегах… Здравствуй, Саша… Вы в таком составе видитесь в последний раз в жизни, и объединяет вас одно: благодарность человеку, которому каждый из вас был чем-то интересен и дорог.) На вечере памяти в Фонде Плеве ораторов объединяла подспудная, возможно даже не сознаваемая ими, неприязнь к предмету славословий.

– Вот видим мы и то, что хуй без муд – ничто, – сказали сзади Васе на ухо.

Вася подскочил и обернулся. Нам широко улыбался Дима Пиар.

Одет он был по-летнему, но не менее клоунски: серый пиджак на несколько размеров больше нужного, расстёгнутый ворот белой, в рыжую крапинку рубахи, широкий узел отпущенного галстука. По-солдатски коротко остриженные волосы оказались мягкого рыжего цвета. На правой руке свободно болтались огромные часы.

– Ты откуда здесь взялся?

– Ой, люли, как начну сейчас рассказывать… – Дима перегнулся поближе и прошипел: – Готовлю переворот.

– А, ну тогда ладно.

– Чо, не веришь? – Он с ухмылкой погрозил пальцем. – Ты не веришь другу – выходи из круга. …Хочешь в долю?

– Нет. А кого свергаете?

– Ха! Тебе это зачем, если не участвуешь?

– …Для общего образования? Ты сюда тоже, наверное, явился не по Обухову скорбеть.

– Да а чо, чисто поразнюхать. Морда в грязи, в жопе – ветка, это к нам ползёт разведка. Ты вообще видишь, какие люди собрались?

Он уже обходился без помощи шпаргалки, хотя по-прежнему ляпал свои поговорки без меры и смысла. Его мальчишеские черты не отвердели, не изменилось мальчишество улыбки и ухваток. И прежние глаза, с их тяжёлым, непознаваемым взглядом, по-прежнему избегали наших глаз.

«Матереет парнишка, да, Константин Петрович? …О чём задумались?»

«…Знаешь, Вася, нехорошо для тебя слушать сквернословие и не пресекать».

«Ага. Как я его пресеку? Со мной вообще никто разговаривать не