Колдуны - Фигль-Мигль

мудрецы приняли решение, невидимое перо подписало бумагу – и к концу марта обрадовали новое дворянство законом об аттестации. Комиссию, хотя аттестацию проводили не мы, завалили предписаниями, уточнениями и сопроводительными материалами, и я понадеялся, что работа отвлечёт моих подопечных от безрассудств.

Уже просох асфальт центральных тротуаров, всё жарче светило солнце, и Вася, возвращаясь с обеда, плёлся нога за ногу или даже останавливался посидеть, но и я был рад солнцу и тишине и рад помедлить, глядя, как шествует вдоль церковной ограды величественная старуха с тростью и смешная барсучка косолапо путается у неё в ногах.

«Константин Петрович, вообще-то это кобель».

«Барсучка, собака для охоты на барсука. Ну такса, такса».

«А… Да ну их, таксы злобные. Хотите, заведём котика? Хоть что-то живое будет сидеть и дышать».

«Тебе так одиноко?»

Вася вздохнул и начал перечислять свои обиды:

«Девушка меня бросила – между прочим, из-за вас. С новыми замутить не даёте. Друзья уже не друзья – так, знакомые».

«Вот и видим, что не друзья то были, а собутыльники».

«…Константин Петрович, а вы задумывались, почему с вами такое произошло? Как оно вписывается в догматы?»

«Конечно, Васенька, задумывался. Но только не почему, а для чего».

«Да понятно для чего, Россию спасти».

«Это попутная задача. Как Лёва бы сказал, техническая. Главное в том, что моя душа проходит мытарства. Может, они не вполне таковы, как описывали их Отцы, но несомненны. Кстати, говорить нужно до́гматы».

«А я за что при жизни мытарюсь?»

«А для тебя я даймон. Как и было тебе сообщено при знакомстве».

«Я думал, вы скажете, что ангел-хранитель».

«Так высоко я не летаю».

Вот бы всегда так складно да ладно! Солнце грело, Вася щурился, разговор о мытарствах – я всё же решил, что происходящее есть странное преддверие и канонические мытарства ещё ждут меня впереди, но Васе о том было знать необязательно – сам собою наводил на мысли о близящейся Страстной.

Вернувшись, мы обнаружили митинг. Прямо в коридоре перед распахнутой дверью кабинета Фомина стоял, размахивая мобильником, сам Фомин, и вокруг него собирались на звуки скандала самые смелые из подчинённых.

– Приказали вызвать её сюда! – вопиял наш начальник. – Для дачи, вообразите, объяснений! Пусть даёт, конечно, пусть объясняется, но при чём здесь я? У меня мало забот, мало врагов, я слишком много сплю и вообще зажился! Не по-сти-га-ю!

– Больше, видимо, некому, – сказала Вероника Николаевна.

– Нет, это больше никто не хочет быть скомпрометированным!

– Чего такое-то? – тихонько спросил Вася у коллеги.

– Ролик завирусился с чиновницей. Жжёт как на пожаре. Серьёзно не видел? Пойдём, покажу.

Снято было явно из-под руки, на каком-то рауте, с нарядной толпой на заднем плане. (Я поискал и нашёл знакомые лица.)

«Мы, Акторы, – говорила Ольга Павловна, – знаем, что существуют Круги не просто недовольные Реформой, но активно Противодействующие. Для них это Вопрос Выживания. Им кажется, что Ситуацию ещё можно Обернуть, – и нельзя утверждать, что они так уж неправы! Они проникают повсюду! Даже туда, где с Ними борются! – Она раскраснелась под толщей косметики и казалась почти одухотворённой. – Это их последние Судороги и Взвизги. И правильно, пусть Трепещут! Пусть не надеются! История уже проложила Маршрут!»

«Что с ней не так? Это же самоубийство».

«Ты же слышал. Хочет быть Актором».

«Счастливого пути верхом на хотении».

Но из комментариев стало ясно, что люди не увидели в речах и поведении Ольги Борк ничего смешного. Даже те, для кого неприемлема была сама идея нового дворянства, обращались к врагу, а не клоунессе.

Так состоялось превращение Ольги Павловны в пассионарию.

Ольга Борк звучало хорошо, энергично; сам собою вставал за именем образ персоны: актрисы, лидера партии, лидера мнений. Несложная, эмоциональная демагогия Ольги Павловны мгновенно находила отклик, её фразы легко ложились в заголовки. Даже её внешность, отпугивавшая снобов, нравилась людям попроще.

Но знаменем чего она стала?

Среди самих новых дворян единства было даже меньше, чем у их хулителей. И страх, и амбиции, и решимость во что бы то ни стало удержать новые права – и решимость принять приложенные к правам обязанности – могли вскипеть адской смесью даже в одном человеке. И всё это таилось, и выжидало, и бурлило под корягами, и не было желающих сунуться очертя голову в политические приключения – а любое публичное высказывание становилось в эти дни политикой.

Как и следовало ожидать, с особым мнением выступил Валинский. Ненависть к коллегам-журналистам стояла у него на втором месте после ненависти к бюрократии, и он не смог не укусить, охарактеризовав состоявшуюся под нашими окнами пресс-конференцию как «фельетонно-лаятельного типа». Откуда взялись журналисты? Фомин, чьи обязанности, по воле вышестоящих, разрастались, получил предписание провести с Ольгой Павловной беседу. («Вызвать на ковёр».) Стеная и жалуясь, он повелел привести преступницу. Вероника Николаевна отправила в охтинскую администрацию в высшей степени дипломатичный запрос. Ольга Павловна не стала сопротивляться и явилась.

Мастерским ударом с её стороны было выступить перед прессой до разговора с Комиссией, напугав Фомина и заставив журналистов ждать на улице, гадая, чем дело кончится. Но у любого блестящего плана есть непредвиденные последствия. Фомин, испугавшись, впал при этом в холодную ярость и отказался от мысли о компромиссе. Пресса, томясь в ожидании, нагуляла аппетит для ехидных комментариев. Сама Ольга Павловна, уже покидая Комиссию, разгорячённая репримандом, сказала не то, что собиралась, и её неуместный задор вытеснил из новостных сюжетов первоначальное выступление. Поправить это было нельзя, да и не следовало во избежание большего скандала, но она, разумеется, пыталась и разъясняла, как если бы собственноручно написав под гадкой картинкой: «Не проходите мимо».

Алексей Константинович Толстой говорил, что наши полемисты именно полемизировать не умеют: Стасюлевич всякое мнение, не согласное с его собственным, называет доносом, а Катков – предательством. И, как давних знакомцев, встретив через полтора века все те же слова, я не был ни удивлён, ни расстроен. Как страшен был двадцатый век – крушение на крушении, – и всё же через него неизменными прошли все штампы, дорогие нашей интеллигенции. По-прежнему совершенно механическим движением одно ведёт за собой другое, предатель – доносы, палач – жертву, некто мрачной памяти – других, незабвенных; неизбывность дурного вкуса, неспособность дурной вкус опознавать сплетаются с потребностью в пафосе, и чем становится сам пафос в подобном соседстве?

Валинский выступил с претензией на всеохватность, очень мелкими мазками нарисовав очень широкое батальное полотно, из-за чего разглядывание деталей впечатляло, а вся панорама выглядела смехотворно. К тому же роль наблюдателя, который всем даёт слово и над всеми смеётся, была явно не его: смеяться-то он смеялся, но это был злобный лающий смех для одних, добродушные насмешки над другими, чопорное, с поджатыми губами фырчание в адрес третьих. Он не стыдился передёргивать (не было и не будет журналиста, который бы постыдился) и делал это с апломбом и вальяжной наглостью, и те, кто его на этом всё же ловил, дивились и втайне аплодировали.

«Сделаем обсирацию».

«Обсервацию!»

«У вас по смыслу одно и то же, а мне легче запоминать. Как вы думаете, Шаховская удержится?»

Фомин в личной беседе запретил Шаховской участвовать в перебранке, пусть и трижды анонимно. (Тг-канал «Кудиново» не опускался до полноценного участия в сварах, но особое мнение у них никогда не лежало про запас.