Колдуны - Фигль-Мигль

(В прошлый раз, за вызванным новыми инициативами правительства общим разговором о культуре и её полномочиях, Леонтьев ополчился на культ «книжки» и говорил, что поэты и мыслители суть вовсе не единственные выразители культуры и победы Фридриха Второго косвенно, но сильно повлияли на подъём духа той самой немецкой литературы, которую этот государь искренне презирал. «Чистый Шпенглер за полвека до всякого Шпенглера», – сказала тогда Шаховская с уважением, и я не мог не представить, как эти двое, смеясь и перебивая друг друга, читают после этого – ах, Вася, садовая твоя голова! – «Закат Европы».)

«Я боюсь, что Константину Николаевичу ещё не раз будет случай убедиться, что Катенька не намерена петь с чужого голоса. Даже если этот голос – его».

«…Бедняжка».

«Ничего. Пусть поймёт наконец, что люди без умственной робости, которую он так презирает, не отличаются робостью и в манерах и тем более не дадут себя третировать. Ты заметил, Константин Николаевич номер псалма не вспомнил?»

«Ага. И номер там какой?»

«Двадцать второй. И сказать, почему он не помнит?»

«Я и сам догадываюсь!»

Вернувшись в Москву, Обухов попал в больницу, из которой уже не вышел. Новость о его смерти совпала с опубликованием нового военного пакта между Турцией и Азербайджаном.

«Ты знаешь, это напоминает мне смерть Юрия Самарина».

Много было в русской элите, включая правящие круги, людей даровитых и честных, но Юрий Самарин всегда выделялся. Редко бывает, чтобы человек один держался, как дуб против ветра, – но если такой найдётся, подле него постепенно окрепнет жизнь: новая поросль, кустарнички, деревца; люди, что сами по себе не осмелились бы, не смогли или не захотели подать голос, взяться за дело. Он сам собою стоял и держал своей силою многих, и в этом заключалась тайна его влияния на людей.

Он не просто работал; он никогда не уклонялся от труда неприятного. В народе, который при отсутствии охоты к делу, сопряжённому с личной ответственностью, всегда отличался необыкновенной готовностью принять роль судьи над всяким, кто за дело всё же возьмётся, он шёл против ближайших друзей, требовавших держать руки чистыми. Иван Аксаков с молодости полюбил говорить: «У нас нельзя иначе служить, как с просьбой об отставке в кармане» – и подал в отставку при первом же разногласии с начальством, хотя что это было за разногласие? честь его пострадала? или совесть? Лев Перовский попросил поумерить пиитический жар. («Я не могу выйти в отставку», – говорил Александр Третий. Вышнеградский на другой день после удара ездил в Гатчину с обычным докладом. Гирс, министр иностранных дел, сказал перед смертью: «Я, конечно, не дезертир, но у меня не хватает сил!» Такое понимание долга было чуждо обществу в целом. В том и беда, что на Руси всякий метит важные дела творить, а своими прямыми обязанностями пренебрегает.)

Самарин служил всерьёз. При Николае Павловиче это были Комитет по устройству быта лифляндских крестьян и рижская ревизионная комиссия (с заключением в Петропавловскую крепость по итогам служебной деятельности); при Александре Николаевиче – три Редакционные комиссии, занимавшиеся крестьянской реформой, Комиссия по крестьянскому вопросу в Царстве Польском и Самарский губернский комитет, разрабатывавший Положение. Именно Самарину, с его систематическим, не ошибающимся умом и быстротой соображения, поручали разработку главных проектов, и это Самарина выбрал и уговорил заняться Польшей Николай Милютин.

При Николае Первом общество двадцать пять лет не знало самодеятельности, при Александре Втором оно вдруг было предоставлено собственной участи. Самарин был земский деятель, посредник, представитель; Самарин был гениальный, внушающий ужас полемист, человек холодных страстей и обдуманной ненависти; силу его слов почувствовали на себе остзейские бароны, генерал Фадеев, иезуиты и Герцен. «Окраины России» ему пришлось печатать в Праге.

Сам блеск его талантов вносил в обиходную жизнь нечто праздничное, и пользоваться ими привыкли как даровым добром. Он прошёл свой нелёгкий путь шутя и смеясь, никогда не становясь в позу, никогда не жалуясь; забавные остроты и светская внешность, а под ними – глубь, стихия трагическая, героическая, сосредоточенность аскета. Когда главных деятелей Редакционной комиссии попросили вон с Владимиром III степени, оскорбились все, но крестик назад графу Панину отослал только Самарин. (Панин был в крайнем затруднении и не знал, что делать.) Человек, который никогда не утешал себя приятными фантазмами и никогда не отчаивался, человек дела, долга и смысла, как воздух нужный России! Русская дорога тянется тоненькой ниточкой между диким варварством и просвещённым безумием – и он, чуть ли не единственный, видел эту дорогу, шёл по ней, показывал другим и успешно гнал жезлом железным, когда приходилось.

И смерть его была не потерей, а опустошением. Дмитрий Оболенский, которого родство и дружба с Самариным лишили министерского портфеля, рыдал на петербургской панихиде, но неподдельные, искренние слёзы проливали и люди, никогда Самарина в глаза не видавшие: все, кто на него опирался и рассчитывал. В Москве на похоронах (а таких похорон не было со времён Гоголя, все отозвались на общее горе без различия партий и мнений) отсутствие генерал-губернатора было замечено всеми и едва ли не получило значение манифестации.

Но смерть его была загадочна. Крепкий, как дуб, и полный сил человек умер в пятьдесят семь лет, умер от пустякового пореза. И где? В Берлине. Это был 1876 год, и после как из мешка посыпалось: Скобелев, эрцгерцог Рудольф, генерал Буланже, убийства Леона Гамбетты и президента Карно.

Много ходило слухов о смерти Скобелева, но такая ли уж это подозрительная смерть – умереть в постели кокотки? И вот же: не поверил никто. Ни в результаты вскрытия, ни в больное сердце – последствие ран и излишеств. Обвиняли французских масонов, которые стремились помешать сближению России с Германией (особенно после того, как генерал в своих заграничных выступлениях открыто изобразил из себя Гарибальди). Клеврет Скобелева Немирович-Данченко, сам, кстати, тайный масон, обвинил опереточную Священную Дружину Боби Шувалова, а Шувалов – нигилистов.

Не поверили и в вольную смерть эрцгерцога. Александр Третий был убеждён, что его кончина – следствие дуэли, а не самоубийство. (К чему было ехать за два дня до охоты с двумя свидетелями в Мейерлинг?) Сечени прямо говорил о политическом убийстве; о вражде кронпринца с венским кабинетом, с Берлином, о его намерении вместо Берлина отправиться с визитом в Россию. (Да прямо-таки! Что забыл в Петербурге человек, говоривший: «Надобно напасть на Россию, пока не поздно», открытый друг евреев, масонов и венгерских сепаратистов, тайно встречавшийся с Клемансо и в ожидании своего часа писавший проекты новой конституции. Когда