Колдуны - Фигль-Мигль

«Применил собачью конуру ко Строганову двору».

«Ну а что? Вы сами так говорите. Александр Македонский, конечно, герой, но зачем стулья ломать».

«Это Гоголь так говорит, а не я».

Общий разговор тем временем вернулся к последнему обуховскому роману, о котором критики с редким единодушием говорили, что тот слишком плотно написан, слишком умён и перегружен не интересующими критиков фактами. Обухов сообщил, что так и должно быть, потому что роман задуман как первая просека в дремучем лесу прискорбного русского невежества. Это вновь раздражило чувства, и Соло узнал от девочек и мальчиков, что подобный метод давно осуждён читающим сообществом как недопустимо авторитарный, во-первых, и затрудняющий чтение – во-вторых.

– Сейчас к читателям принято относиться бережней!

Последнее утверждение исторгло из Шаховской сдавленный возглас.

– Бережней! – зашипела она. – Как будто им бывает достаточно. Тг-канал – тот же огород. Константин Николаевич думал, это посадил-полил и занялся другими делами. Счас тебе! Нужно рыхлить, удобрять, бороться с сорняками… Да, и ещё вредители! Некоторых обираешь вручную, других опрыскиваешь… медным купоросом… в норки что-нибудь заливать… Всё сделал, убился, наутро пришёл посмотреть: все на месте, и капуста изъедена, и новый пырей откуда-то вылез! И так, главное, каждый день, без выходного! Мы думали, пусть будет пара тысяч подписчиков, смирных, вежливых; ты им говоришь, как надо, – они понимают и говорят «спасибо», и делают что велели… как же. Есть люди, которым противопоказано произносить слово «интеллектуальный»!

– Катя, тише!

– Уже инструкцию пишешь! – Шаховскую понесло. – Блядь, типа «посредством гибкого шнура присоедините изделие к электрической розетке, как это показано на рис. 1». И всё равно не доходит!

На неё оборачивались, и девушка в жёлтом свитере наконец заговорщицки спросила:

– У вас, наверное, фем-ярость?

Те, кто знал Шаховскую, засмеялись.

– Нет, у меня непристойная память.

«Что она имеет в виду?»

«Это когда памятники отменяют. Стоял памятник генералу какому-нибудь триста лет на одном месте, а теперь выясняется, что генерал в своём семнадцатом веке был расист и гомофоб. И помнить о нём морально неприемлемо».

– Не смешно.

– На этот счёт существует целый ворох русских пословиц, – заявила Шаховская, смерив бедняжку взглядом. – «На вкус и цвет товарища нет», «Собака лает, ветер носит»… – Она делает паузу, предоставляя девушке в жёлтом свитере возможность нанести ответный удар, и продолжает: – Что до меня, в литературе я предпочитаю мёртвых белых мужчин. – «Да и во всём остальном», – очевидно хочет добавить она, но молчит и улыбается.

– Но почему? – растерянно спросил кто-то, ещё пытаясь спасти положение.

– Потому что они лучшие. А я люблю всё лучшее. – Ещё улыбка. – Ведь я этого достойна.

Когда встреча перешла в посиделки и речь в какой-то момент ожидаемо зашла о масонах, Обухов заявил, что масоны сошли со сцены, превратившись в персонажей салонной комедии, а все силы и рычаги теперь у оккульттрегеров, и я вспомнил, что и Обухов был знаком с Бисмарком и мог, если повезёт, указать на причастных к его интригам людей.

«Так давайте у него и спросим».

– Алексей Владимирович! А как вы думаете насчёт Павлова? Есть там оккультный след?

Бисмарк и Обухов, оказываясь в одной компании, нарочито не замечали друг друга, и это означало, что они поглядывали. (Чтобы не заметить, нужно знать, куда не смотреть.) «Хорошее разнообразно, но это не значит, что плохое можно выдать за разновидность хорошего», – замечал Соло в одном углу. «А его почитатели ещё хуже, чем он сам, и это говорит о многом», – доносилось из противоположного. (Глядя на такие копии, начинаешь меньше ценить оригиналы, любил говорить сам Обухов, и ему не могла понравиться попытка соперничества на его же делянке.) И понятная брезгливость мужчины в обществе открытого педераста его же и делала уязвимым, когда неспокойствие, скованность понуждали искать спасения в молчании, но враждебность такого молчания была очевидна и вызывала понимающие улыбки непритворно равнодушных наблюдателей.

Теперь, когда Бисмарка не стало, пружина задавленной неприязни распрямилась. (И задавленный ужас! И злость на себя за этот мутный, сам рассудок обращающий в бегство страх!)

– Павлов-савлов! – Обухов хабальски засмеялся и выдал удивлённой аудитории такую низкопробную, пересыпанную вульгарными словечками тираду, что даже старые анархисты похолодели.

– Алексей Владимирович, – сказала наконец Шаховская, – я понимаю, что философский факультет Московского университета – это тяжёлая страница биографии, но надо же как-то подниматься над обстоятельствами. Кого вы хотите поразить этими гопницкими ухватками? Интеллигентных дам? Настоящих гопников? Настоящие гопники скорее будут уважать человека с культурной речью и правильным характером.

Алексей Владимирович ненадолго потерял дар речи. Его так давно не упрекали за дело – не понимали, цеплялись за мелочи, намеренно передёргивали, отучали держать удар, – что он оказался не готов. И замечание, которое он кротко бы снёс от старичка-учителя, старушки-профессорской вдовы, привело его в ярость.

– А я вам расскажу, Катюша, – с обманчивой лаской сказал он. – Вы поверили в важность фантиков. Чисто снаружи – благостно внутри. – Теперь он говорил как софист, складно и с тем большей убеждённостью, чем меньше верил в свои слова. – В крайнем случае – вариант «под краской как под снегом». И долго так будете делать? В постоянном ожидании, что из-под краски вот-вот попрёт?

– Эти фантики и для вас были важны всю дорогу! Опрятность, чистая речь и Аристотель! Потому что из них состоит цивилизация. Тонкая такая плёночка поверх первобытных инстинктов. – Шаховская запинается, хмурится, и похоже, что Константин Николаевич имеет нечто сказать про цивилизацию, хотя вряд ли вспомнит сейчас свои же слова о том, что одно дело – религия мужика, его труд, его бедность и красная рубашка, и другое – его зверство и его трудно исправимая подлость. – Да, может быть и не нужно гопоту реформировать! Но подражать-то ей зачем, что это ещё за толстовство два ноль!

Обухова неожиданно поддержал Вася:

– Нет, это потому что люди перестали понимать как-либо по-другому. Пару раз скажешь «блядь» правильным голосом – и все забегали.

«Вася!»

«Это не мат, а командный язык».

Обухов не желал сдаваться.

– Эта жизнь под тонкой плёнкой и есть настоящее, – раньше он ничего подобного не говорил, – отворачиваетесь вы от него или же нет. Иметь дело приходится с ним. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла… правильно? Бредём как умеем. Если, конечно, вы не предпочитаете лежать на диване с книжкой в объятиях эскапизма. Или писать такие книжки.

Но и Шаховская не стала женироваться.

– …Псалмы? Соло Обухов теперь христианин? Ну раз уж вы христианин, должны были слышать о бременах неудобоносимых. Жизнь – тяжёлая и болезненная вещь. Не все могут снести её без анестезии. Поэтому на эскапизм в искусство всегда смотрели сквозь пальцы. А те времена и общества, которые считают эскапизм в искусство социально неприемлемым, – опасные времена и общества.

«Как это она эскапизм защищает? Разве Константин Николаевич не говорил