Колдуны - Фигль-Мигль

Когда Шаховская обернулась, я внутренне ахнул.

Это было счастливое, почти надменное от счастия лицо!

29

Так они говорили: «Вождь сказал», «Вождь считает»…

В романе Болеслава Маркевича «Бездна» (ах, Болеслав! красивый, как греческий полубог, белокурый Адонис московских гостиных сороковых) связавшаяся с поджигателями барышня негодует, узнав, что главарь шайки прочёл адресованное ей личное письмо. А вы полагали, язвительно ухмыляется он в ответ, что правительство ваше одно пользуется правом перлюстрации? И продолжает далее:

Насквозь вас видим, не надуете! – рассчитывают руками партии жар загрести в свою пользу: пусть, мол, она чёрную работу сделает, а мы плоды от неё пожнём… Так этому не бывать! Мы вам камня на камне не оставим, из чего бы вам было здание своё строить… не дадим вам!.. всё уничтожим, спалим, разобьём!.. прогнил старый мир до мозга костей своих, мы снесём его с лица земли, на то отдаём свою энергию, силы, жизнь, и мы победим, победим, победим…

Вот это, я понимаю, и есть серьёзное отношение к революции. Если бы милюковы «великого марта», за неимением собственного ума, хотя бы прочли неглупых романистов – и что с того, что романист для них враг, враг чует припрятанное, подмечает промашки, по-бульдожьи вцепится в слабое место, – им не пришлось бы стенать, внезапно обнаружив, что настоящие революционеры, эти люди ада и смерти, видят в них (и всегда видели) не союзников, а жертвенный скот.

Сигаретке (он хватался за соломину – разве не приезжала она вместе с Бисмарком в отдел полиции? разве не были они, хотя бы через «Искру», хорошо знакомы? – хватался за соломинку, уповая, быть может, на своё умение из самого несговорчивого свидетеля вытянуть клочки и крупицы правды) Вражкин позвонил в нашем присутствии, и я рассеянно удивился её односложным, через губу, ответам.

– Подожди. Почему ты так со мной разговариваешь?

Мы с Васей навострили уши. На той стороне телефона ледяное неприятие сменила вспышка ярости.

– Как ещё с предателями говорить? Ага, ты скажешь, что предательства нет там, где нет клятвы верности. Но тебе поверили без всякой клятвы! Тебя приняли! За стол сажали, и не один! Разговаривали как с человеком!

– …Я сейчас спрошу, что я, по-твоему, сделал, только не отвечай мне, пожалуйста, «сам знаешь». – Он посмотрел на Васю, поморщился, отвернулся. – Или «ты ещё спрашиваешь».

Сигаретка запнулась и ответила после паузы:

– …Владик сказал, что ты заявился к нему на работу и сдал с потрохами. Чуть ли не в терроризме обвинил.

– Вот после слов «Владик сказал» можно было не продолжать.

– Не постеснялся мальчишек шантажировать!

– Владислав Юрьевич не то чтобы заслонил их собственным телом.

– Выгодно отторговался?

– Ну знаешь, это уже не смешно. Кто-нибудь должен был тебе объяснить, что такие обвинения просто так кидают только интеллигенты. И только в интернете.

– Может, ещё извинений потребуешь?

– Да, извинений тоже. Но сперва потребую разбирательства.

У Лёвы была одна-единственная козырная карта, и он почти убедил себя, что это туз. (Почти.) Он никак не ожидал, что посреди игры ему объявят, что в козырях другая масть. И Лев Тихомиров, вспомнивший про неизжитый стиль революционных кружков, должен был также вспомнить, как эти толковища проходили и чем заканчивались.

Мало я сомневался, что мысль о суде подал Вражкину Лев Александрович. Как живуче в человеке прошлое! Кого единожды закружило сектантство, уже не забудет его приёмов. И ведь он знал – сам писал об этом, – что политическая партия, тем паче кружок, есть место, где не позволяют себе думать и чувствовать, – а думать и чувствовать необходимо, потому что без этого человек тупеет, и отупевший ум труслив и нечестен. И вся эта комедия с судами, столь популярная среди революционеров – тут тебе и суд общественного мнения, и суд потомков, и истории, – липнет к подлинной жизни, проходящей от одного приговора до другого; уже не различишь в неряшливом коме – всё летит, как вагоны по рельсам, мелькают полустанки – что есть что.

Третейский суд состоялся в Вениной лавчонке «Киров».

Дверь заперли. Владик и Веня разместились у одной стены, Вася и Вражкин – у другой. Сигаретка, в неподходящей ей роли царя Соломона, села на табуретку. (Никого не удивило, что заседать позвали Сигаретку, но не Петрову; а кто всё же удивился, держал язык за зубами.)

Предприятие было внове для всех, и, учитывая привычку современной молодёжи вершить суд за спиной обвиняемого и приговор выносить заглазно, справились они хорошо. Вражкину, как истцу, предоставили начать. Его не перебивали. Владислав Юрьевич держался уверенно и спокойно. Без особого желания посмотрел на нас, но глаз не отвёл. Как будто ничего не случилось; как будто это Вася или Вражкин совершили в его присутствии нечто неприглядное.

Холодно, чётко и не распространяясь Лёва изложил нашу версию событий. Пухлый Владик криво улыбался и поднимал брови, а потом громко сказал в пространство:

– И что, вот этому мы должны поверить? Маньяки в школьном дворе и социалистическая революция в туалете?

– Подожди. – Сигаретка потеребила свои цветные волосы; она нервничала и злилась. – Тебе дадут слово. – Она повернулась к Вражкину. – У тебя всё?

– Это только вступительная часть.

Веня, обморочно жавшийся к стене, оживился:

– Теперь будут прения?

– Нет, теперь выскажется Владислав. Ты жди свидетельских показаний. Владик, давай.

И Владик дал полной мерой. Он не стал приводить сомнительные частности или выискивать неувязки, но отверг обвинение полностью. (Это было разумно: чем разбирать по буквам, кто, что и с какой целью сказал, проще отрицать сам факт разговора.) Представители Комиссии заявились нежданно-негаданно, сломав распорядок самого обычного школьного дня. Владислав Юрьевич мирно рассказывал детям об ужасах крепостничества, когда нескольких человек вызвали к завучу. Чувствуя свою ответственность, он предоставил седьмому классу работать самостоятельно и поспешил следом. В кабинете завуча (вовсе не под дверью мужского туалета) его учеников угрозами и клеветой склоняли к доносу и навету. Да, с коллективом у него не сложилось – какое отношение имеют к этому дети? Детей нельзя использовать в интригах взрослых. (Он улыбнулся Вражкину в глаза.) Он говорил сдержанно, веско, не столько обвиняя, сколько сокрушаясь: бывают же такие испорченные, насквозь прогнившие люди, которые приходят в среднее учебное заведение и не гнушаются шантажа. Да что там! Бывают и такие, которым шантаж, по виду предпринятый ex officio, на деле служит сведению личных счётов. Подколодные гадины! Их не взяли в большое дело, и в отместку они вредят по мелочи, где могут, и сеют рознь, и брызжут ядом.

И от всего этого Вражкин оторопел.

– Враньё от первого до последнего слова, – наконец сказал он.

– Но ты не можешь это доказать, – устало сказала Сигаретка. – Или ты фиксировал? …Вот видишь.

– …Обвиняешь меня во лжи.

– Нет. Но раз уж у нас суд, суду нужны вещдоки.

– У меня есть свидетель. – Вражкин кивнул на Васю.

– Он заинтересован.

– …Кто-нибудь из учителей?

– Их нельзя вовлекать в наши дела.

– Тогда ученики? Кайсаров?

– Это статья. Вовлечение малолетних.

– …Ну и что предлагаешь?

Сигаретка посмотрела на Веню:

– Перейти к прениям.

– Да какие прения, если для них нет предмета! Либо он врёт, либо мы!

Сигаретка отвернулась.

Трудно мне, постороннему, судить, что произошло в жизни этого невозможного существа, из-за