Колдуны - Фигль-Мигль

– И как, получилось?

– Были сны. Но не те.

«Константин Петрович, о чём он вообще говорит?»

«Думаю, что о каких-то оккультных практиках».

«Но мы о них ничего не знаем!»

«Он тоже».

Диспозиция неуловимо изменилась. Вася сдвинулся влево. Лёва сдвинулся вправо. Шажок, намёк на движение, и вот оказывается, что допрашиваемый взят в клещи и вопросы с двух сторон сыплются на него как пощёчины.

– Препараты… – полуспросил Лёва. – А волчьи ягоды не ели? Говорят, что химия работает по-другому.

– Это не для Катализатора, а для Астрала.

– Действительно. Ну а тот что? Который не манипулятор?

– Не знаю. Мы с того раза не виделись.

– Ага, знаю таких. Напакостил и слился.

– Вовсе нет. Ему с самого начала это не нравилось. Он меня отговаривал. Приводил примеры. Но я тогда уже решился… И если вы о Присутствии знаете, должны понимать почему.

«Реальный даун. А зашёл нормальным таким подонком. Вот и верь после этого первому впечатлению. Кругом обман».

Вслух же Вася сказал:

– Уважаю ваши принципы.

Вновь вступил Вражкин:

– И почему же он сам соскочил, а тебя останавливать не стал?

– Потому что Михаил Геннадьевич знает, что есть пути, пройти по которым необходимо самому!

«Ну, Константин Петрович, каких Михаилов Геннадьевичей мы знаем?»

«…Михаил Геннадьевич Павлов».

«Это кто?»

«Бисмарк».

Вася так удивился, что «Да ну, шутите!» сказал вслух. Потом он покосился на Вражкина, громким кхеканьем и взглядом пытаясь передать информацию.

«Мне кажется, Вася, это излишне. У него отличная память».

Допрашиваемый Васин возглас принял на свой счёт:

– Нет, какие шутки. Таким не шутят.

– И давно его знаете?

– Давно, – сказал Мурин и замкнулся.

«Неужели они по этому делу знакомы? …Знаете, Константин Петрович, всё равно не верю. Если бы он был… э… посимпатичнее. Мы Бисмарка, в конце концов, неоднократно видели, когда он… э… интересовался».

«Мы не знаем его вкусов».

«Да как же не знаем, слюну пускал на каждую молодую мордашку».

«Это одно, а то может быть другое».

«Ну спасибо, разъяснили».

– Ну хорошо. – Вражкин, уцепив неожиданно открывшуюся возможность, решил зайти с другого боку. – А вы знаете, что его больше нет с нами?

– Это только в этом мире. – Мурин просветлел. – Я был в больнице, когда похороны… В конце концов, это просто формальность.

– Формальность?

– Да. Для публики.

– Может, тогда и расследовать ничего не надо?

– А что там расследовать? Убийцу ведь нашли.

Он сказал это слишком небрежно и быстро.

– Вы, похоже, не удивлены.

– Я, когда про обстоятельства прочёл, сразу понял, что удивляться не надо. Михаил Геннадьевич до деталей всё оркестрировал.

Вася опешил:

– Что?

– Знал, что его убьют, и всё подготовил.

Теперь опешил Вражкин:

– Ты это с чего взял?

Мурин, на глазах превращаясь из инвалида в богатыря, посмотрел на них как на несмышлёнышей:

– Михаил Геннадьевич в таких вещах не ошибался. Он часто говорил, что умрёт как римлянин. Пируя с чёрной икрой и шампанским.

Вася посмотрел на Вражкина. Вражкин – позволю себе сравнение – изо всех сил натягивал поводья, но лошади уже понесли.

– У римлян была чёрная икра? И шампанское?

– Какой-то аналог наверняка. Соловьиные языки, муравьиные яйца… Идея чёрной икры, вы понимаете.

– Очень хорошо понимаю. И сигиллы где-нибудь под кроватью.

«Э?…»

«Sigillum. Фигурка, статуэтка. Наверное, используется при ритуалах. Не нужно тебе этим интересоваться».

Мурин охнул и, почти толкнув Вражкина, сел на скамейку. Упал на скамейку. Рухнул как подкошенный.

– Нашли сигиллы! Так, значит, Михаил Геннадьевич знал, что я приманю демона, с которым мне не справиться! Предвидел свою гибель и всё устроил!

– …Должен я понимать так, что убийца – вы?

Мурин судорожно полез во внутренний карман куртки, достал несколько бумажных пакетиков, свёрнутых в аккуратные квадраты, вгляделся, беззвучно шевеля губами, в небрежные надписи шариковой ручкой.

– Вот на семь часов и завтра на утро. – В развёрнутой бумажке лежали четыре плоские белые таблетки. – У вас нечем запить? – Не дожидаясь отрицательного ответа, он порылся в недрах своего полиэтиленового пакета, извлёк бутылочку. – Да, в каком-то смысле – я. По неосторожности.

– А утром что? – Вася проводил взглядом последнюю, четвёртую таблетку.

– Утром здесь дадут…

От лекарства он поплыл, потерял интерес к разговору, и его пришлось отпустить. Провожая взглядом сгорбленную фигурку, Вася спросил:

– Лёва, откуда ты всё это знаешь?

– Не знаю. Придумывал по ходу. Это несложно.

– …Сигиллы?

– Ну что сигиллы. Их всегда в такой брехне упоминают.

– Ага. Я вот не знал, что «такая брехня» вообще есть.

– Почему меня это не удивляет? …Я сталкивался по прежней работе. Всё, всё, отстань.

27

Я знавал и сестёр, и братьев, детей одной матери, столь разительно не похожих друг на друга, что люди только качали головами. Братья Милютины. Братья Островские. Ламздорфы. Игнатьевы. Четверо сыновей Трепова, хотя и вышли все в генералы, не походили ни на отца, ни друг на друга, особенно Александр, человек без всякого образования, ограниченный и на вид замарашкою. Откуда такое?

Ольга Павловна наплодила себе врагов, а потом с неудовольствием должна была признать, что погорячилась. Она была слишком честна. Слишком принципиальна. Её порывы и неосторожные слова – а когда Сердце болит о Деле, неосторожные слова так и срываются с губ – истолковали превратно, в наихудшем для неё смысле; среди чиновных, которых она желала бы себе в союзники, прошла весть о нежелательности такого союза, подпевалы исчезли; и лишь тогда она притихла и огляделась по сторонам.

«Анна Павловна, значит, не такая?»

«Ты же её видел».

«На вид-то, конечно, поумнее».

«Не в уме дело. У неё другие принципы».

«А это разве не от ума зависит? Хоть нашу Шаховскую взять: бытовой идиотизм на почве высоких интеллектуальных стандартов. Молчу, молчу».

Так вот, братья Милютины.

Дмитрий Милютин был любезный, без спеси и даже добрый человек, но насквозь сухой, и от приветливости его веяло холодом. Он словно постоянно сам с собою советовался: встать? подать руку? улыбнуться или простой поклон? как нынче принято? В высшей степени замкнутый в себе, и с родными не способный делиться своими чувствами, если таковые были, не зная отдыха, не понимая игр и удовольствий, на месте любви имея верность долгу, он прошагал через жизнь как автомат, навьюченный помимо своих обязанностей множеством таких, кои легко было бы передоверить подчинённым. Николай, двумя годами младше брата и проживший на сорок лет меньше, был полной ему противоположностью: неизмеримо умнее и способнее, весь – огонь, страсть, увлечение; страстный, запальчивый боец; их называли «деспотизм молчаливый» и «деспотизм шумящий». (Валуев смеялся: разговор с Николаем Милютиным неутомительный, потому что Милютин привык говорить один.) Один горячо сцеплялся с противником своих мнений, волновался, доказывал, спорил; другой только мрачнел и уходил в себя, как улитка. Дмитрий брал непомерным трудолюбием и стоической твёрдостью, брат его – талантами и силою духа. Николай Милютин был государственный человек в полном смысле слова и проявлял себя как таковой в каждом решении. На какое бы поприще он ни вступал, ему тотчас же удавалось сформировать около себя целый штаб энергических исполнителей, рьяных его приверженцев, посвящавших – и с толком! – все силы