Колдуны - Фигль-Мигль

уже и от сдерживаемого смеха, но мне, в этой компании одержимых, стало не по себе. Ум, логика, любые планы бессильны перед жизнью, и всегда, всегда жизнь отклонится от правильного курса, вильнёт в сторону, как ниточки, вырвав тяжёлые канаты предосторожностей, калеча ими команду и зазевавшихся пассажиров.

Сопроводив старушку до подъезда, продолжили поход.

– Большое, разумеется, спасибо хорьку в губернаторском кресле за эту возможность идти путём самурая. Думает, так и будет мотать нам нитки на причинное место. А всё жадность. Скольким людям она не дала умереть в своей постели?

– Многим! – не оборачиваясь крикнул Вражкин. – Но обычно к жадности присоединяется что-то другое: тупость, излишнее самомнение…

«Идоли язык сребро и злато».

– Это был риторический вопрос.

– Ну и не надо тогда спрашивать, – буркнул уже Вася Аркадию Ивановичу в спину.

– Какая тварь! – возглашал тот. – Какая грязная тварь. Животное! Так открыто ещё никто не грабил. Как наёмник грёбаный. Всё чётко, как у голубя: пришёл, насрал и улетел. В моём собственном городе! Бабушка девчонкой всю блокаду на заводе оттрубила, отец ледоколы проектировал, а хорёк, значит, будет мне разрешать дышать! Или не разрешать! Я это у него согласовывать должен! Контрольный плевок в морду!

– Жадность, жадность, – перебил его Лёва. – Это единственное, что вас беспокоит? Пирога урезали при новой делёжке?

– В том, что счастье не в деньгах, лучше убедиться на собственном опыте.

«От дождя в воду».

«У меня такое чувство, Константин Петрович, что он сильно ревнует».

«Шаховскую? К кому?»

«К Леонтьеву, к кому ещё».

«Но он не знает о Леонтьеве. Шаховская ни за что не проговорится».

«Не очень вы в таких делах, да? Потому и ревнует, что не знает. Если бы знал, то не ревновал бы, а ненавидел».

Почему я был уверен, что дело идёт к свадьбе, почему Вася твёрдо стоял за трагедию, зачем, в конце концов, мы об этом говорили? Трагедия и свадьба не исключают друг друга, как многие изведали на горьком опыте; скверные характеры в столкновении не просто высекают искры или – как же мешает этот снег! – готовят материал для трагедий Шекспира. (Хотя, как замечала сама Шаховская, смеясь над похвалами модному роману, таким Шекспиром у нас все районные суды завалены.)

Этот снег! В мегаполисе двадцать первого века, средь бела дня (…он очень белый, этот день, весь из густой пелены во все стороны, над головой и под ногами) изнеженных горожан щекочет первобытный страх потеряться в степи, в буране; внезапно они, не сознавая, ощущают, что не каменная стена, но эфемерная плёнка, паутинка отделяет двадцать первый век от десятого и десятого до Р. Х. – если угодно, и от тех веков, которые сами не знали о себе, для которых у современных учёных есть лишь приблизительное описание «тридцать – пятьдесят тысяч лет назад»; это не больше, чем щекотка, и горожанин ёжится, жеманится, воображает себя посреди дикой жизни дикарём; ему жутко и сладко вообразить, как, приди сюда настоящая степь, он бы упал и умер… всё это время он не перестаёт помнить о ждущих дома тепле и сладком чае.

– Когда уже наконец!

– Терпи, мой Василий, – отозвался Шпербер. Он неожиданно успокоился и стал прежним вкрадчивым собою. – В Смольном смотрят на город, как отданный на разграбление, а наверху на это смотрят и пытаются себя убедить, что им показалось. А сейчас вообще всё отложили на «после войны».

– Но война ещё не началась, – сказал Вася.

– Вот именно.

– Так а пока что делать?

– Выбирай в сексе позы, связанные с прокачкой пресса.

Внутри было чисто и светло. Деревянные поручни перил, окрашенные в густой коричневый цвет, блестели. Блестели замки серых почтовых ящиков. Из четырёх квартир последнего, третьего этажа дверь нужной нам была влекуще приоткрыта.

– Чего стоять, – буркнул Вражкин. – Раз уж пришли.

Он вошёл первым.

Через небольшой коридор (крашеные доски пола, пальто и соболья шапочка на вешалке) прошли гуськом в единственную комнату. Тяжёлые шторы были плотно задёрнуты, лился мягкий розоватый свет от напольной лампы в углу у двери. На огромной кровати, поверх чёрного с серебряными прошивками покрывала, валялось распотрошённое портмоне. Между кроватью и окном стояли стеклянный столик (два фужера с выдохшимся шампанским, тартинки, масло, чёрная икра) и кресло. В кресле полулежал старик в непристойно расстёгнутой рубашке, безжизненный старик с узкой раной в жёлтом дряблом животе. Всё вниз – чресла, ноги, пол под креслом – было залито кровью.

В голосе Шпербера отчётливее всего слышалось недоумение.

– Это кто?

– Бисмарк, – пролепетал Вася.

«Константин Петрович, но он не выглядел таким старым… таким… как из картона…»

«Это смерть, Вася».

– Кто?

– Михаил Геннадьевич Павлов, – сказал Вражкин. – Медиатор. Любой другой спросил бы, что с ним.

– Я не слепой, – сердито ответил Небрат.

«Откуда он знает? Он больше нашего знает. Фамилия как от зубов отлетела. Мы знали фамилию? Это нож на коврике? Мне плохо. Я падаю».

«Навёл справки. Это тебе никогда ничего не интересно. Ты дыши, дыши».

«Сейчас-то не зудите. Можно сказать, у гроба».

– Ну, по-моему, всё понятно, – сказал Вражкин. – Учитывая его пристрастия. – Он огляделся. – Квартира съёмная, в таких не живут. Привёл, значит… Ошибка выбора.

– И что мы будем делать?

– Вызовем ментов. – Лёва посмотрел на Шпербера. – Меня больше интересует, зачем Аркадий Иванович нас сюда потащил.

– Затем, что Аркадий Иванович и подозревал нечто такое, – ответил Шпербер. – Может, сдёрнем?

– Вызовем и дождёмся. По-другому только хуже. Если сюда заманили, значит, и техническое обеспечение подготовлено. Камеры, свидетели… Вы пока подумайте, что будете показывать.

Аркадий Иванович достал телефон:

– Адвокат пусть думает.

Вражкин повёл телефоном.

– К материалам нас, понятное дело, не подпустят. С сотрудниками поговорить не дадут. Сами, всё сами. – Он стал сноровисто делать фотографии. – Выйдите вы отсюда, не топчитесь.

На лестничной площадке Вася с растущим ужасом посмотрел на Шпербера:

– А если б мы не подвернулись?

– Взял бы кого-нибудь другого. Или не пошёл.

– А если бы мы пришли чуть раньше?

– Дали бы бой. Может, и старого дурака спасли. Расскажи-ка мне подробно, что он за Бисмарк и почему.

– …А вы будете делать вид, что сами не знаете?

– Фамилию знаю. Встречал пару раз средь шумного бала. Вестовщик из одних кустов в другие. Проклятье, я не веду учёт городских сумасшедших. Что с тобой, дурно? Пойдём продышимся.

«Вася, повторяй за мной. Неисповедимы судьбы Твои, Господи! Даяй дыхание всякой твари и вся от не сущих в бытие приведый…»

«…Приведый».

«Ты овому посылаешь Ангела Смерти в день, егоже не весть, и в час, егоже не чает…»

«…Чает».

«Аще наказуеши за многая, тяжкия прегрешения его, молим Тя, Многомилостиве и Всемилостиве Господи…»

«…Господи…»

«…да не яростию Твоею обличиши его и накажеши вконец, но по благости Твоей и безприкладному Твоему милосердию, яви ему велию милость Твою в прощении и оставлении грехов».

«…Грехов. А там нет какого-нибудь и убийцу его покарай типа молнией?»

«Несоделанное покаяние, еже видесте очи Твои, и неоконченное дело спасения его исправи, устрой, соверши Твоею неизреченною благостию…»

«Благостию. Вы это к чему клоните? Раз его вот так убили, ему ничего не будет за то, как он жил?.. Хорошо, хорошо, не буду».

«Страшно внезапу впасти