Колдуны - Фигль-Мигль

– Мурин? – Вражкин заглянул в постановление и нахмурился. – Нет, мы по поводу Гусева. Гусев Николай Евгеньевич. Восемьдесят восьмого года рождения.

– Это по документам. Он в ремиссии берёт себе другую фамилию.

– Это как?

– Неформально. Представляется как Мурин, на визитках пишет «Мурин»…

– Документы подписывает, – в тон ей сказал Вася.

Елизавета Васильевна посмотрела на него с мягким укором.

– Нет. За этим следят. – Она перевела взгляд на Вражкина. – Я надеюсь. Но при чём здесь школа?

– Вот и я думаю, – подтвердил Вражкин, – при чём? Быть может, притом, что не абстрактная школа, а конкретное образовательное учреждение не справляется со своими обязанностями?

– И с кем же мы не справились? С маньяком Пышечкиным? – Учительский голос Елизаветы Васильевны стал терпелив и ласков; так терпеливо говорила она, так ласково, что слушатели не могли не почувствовать себя неполноценными. – Дети не так просты. Они простые по-другому. С ними нельзя… кавалерийским наскоком. Вы молоды, ещё не начали ностальгировать. Наверняка посмеиваетесь, когда говорят, что дети – наше будущее. Чистую правду говорят. И что же в таком случае есть школа вообще и конкретное образовательное учреждение в частности?

С доброй уверенностью – ты можешь! – она посмотрела на Васю. На риторический вопрос ожидался ответ.

– Колыбель будущего, – покладисто сказал Вася. – И кузница.

«Вот видишь, как просто», – сказал взгляд Елизаветы Васильевны. Даже мне стало не по себе.

Вражкин был глух к этой телепатии:

– Что насчёт Владислава Юрьевича?

– Прекрасный специалист.

– И с детьми взаимопонимание, – полувопросительно предположил Лёва. – А с коллегами?

Думается мне, Владик-с-Травмой был для Елизаветы Васильевны не коллегой, а ещё одним учеником, возможно, трудным. Она не собиралась обсуждать его с посторонними.

– Вы не могли бы рассказать о своих полномочиях? Раньше мне не приходилось сталкиваться… – Елизавета Васильевна тонко улыбнулась. – Ни я, ни Владислав Юрьевич не дворяне…

– И жалоб на дворян не писали?

Говорящего взгляда вновь оказалось недостаточно. (Деревянный, непрошибаемый Лёва.) Елизавете Васильевне пришлось сказать словами.

– Нет. Конечно же, нет.

– Удивительно. – Вражкин достал из портфеля пачку писем в конвертах, шумно провёл по краю большим пальцем. – И кто все эти люди?

– …Кто?

– Не могу ни сказать, ни показать. Это было бы неэтично.

Я уверен, что Елизаветы Васильевны не было среди доносчиков, что само их наличие её огорчило. С её опытом, она не могла удивляться и даже делать вид, что удивлена, и её растерянное «Кто?» выдавало человека, который не ждёт плохого, пока оно не случится, но уже случившегося не станет отрицать.

– Значит, принято решение, – задумчиво и никому в частности сказала она. – Уничтожат гимназию. А жаль.

– Не нужно так драматизировать.

– Ах, мальчики, мальчики. Нет у вас ещё опыта, ничего-то вы не знаете. Когда дают ход доносам, прежним не остаётся ничто. Это как самая тяжёлая артиллерия… Как ковровые бомбардировки… Можно спросить, что сказал вам Феликс?

Вражкин пожал плечами:

– Сказал, что мы – дровосеки, а он – дриада.

«Гамадриада».

«Да, Константин Петрович, это вообще меняет дело».

«Точность, Вася, всегда меняет дело».

– Поразительный человек. Остаётся в своей башне, даже когда из-под неё вынули землю. На чём только держится.

– Висит в воздухе? – предположил Вася. – Плавает на тёмно-голубом эфире?

– На тёмно-голубом эфире златая плавала луна… Молодец, что помните. Где вы учились?

– На юрфаке.

«Знала б она, у кого я этому научился».

– Нам нужно поговорить с седьмым «Б», – сказал Вражкин.

– Их давно отпустили. Приходите в понедельник.

С тем мы и пустились в обратный путь.

Но когда дошли до калитки в школьной ограде, Вражкин сказал:

– Всё-таки я проверю. Отпустили, упрятали… Постой здесь. Если побежит – хватай.

– Ага. Я схвачу, а меня прихватят. На них же дунуть теперь нельзя, не то что дотронуться.

– Прояви гибкость.

Вася со вздохом занял пост и начал жаловаться:

«Я хотел домой зайти, пообедать».

«А я хотел съездить наконец в Новодевичий монастырь! Не клянчи».

«Околею сейчас от холода».

«Давай разомнёмся. Ну-ка, перечисли мне министров просвещения после Дмитрия Андреевича Толстого».

«Толстой, Сабуров, Делянов – »

«Николаи пропустил. Сперва барон Николаи, потом Делянов».

«Делянов как-то позабавнее. Это он сказал про философа Соловьёва: “У него есть мысли, и допустить к профессуре его нельзя”?»

«Да».

Иван Давыдович Делянов, царь Берендей нашего учебного царства, «гасильник», товарищ министра в министерстве Толстого и сам министр просвещения с 1882 года до своей смерти в 1897-м. Внешность у него была смехотворная: крошечный, пузатенький, и при этом огромный нос на круглой голове, сперва покрытой каким-то пухом, потом – голой, как коленка; певучий бабий голос. Просители сами невольно улыбались, видя его, расплывающегося улыбкой, с табакеркой и огромным цветным фуляром в руке, в туфлях, в аксамитном халате: вылитого старосветского помещика. Делянов был живой ответ на вопрос, как можно без заслуг достигнуть высокого положения. И не труженик. И не умница. Зато знал Петербург как свои пять пальцев, не имел врагов, хлопотал без разбора и за порядочных людей, и за всякую дрянь. Его невозмутимое добродушие делало невозможной всякую вражду с ним. Лично очень добрый, ласковый, не кичливый, всегда доступный всякому, кто хотел его видеть, – у него даже не было приёмных дней, и в подъезд с Невского, против Гостиного Двора, входили кто хотел и зачем хотел. И кому же это помогло? Чуть дело принимало серьёзный оборот, Делянов разводил руками и всё сваливал на других: меня, Толстого, даже собственных подчинённых. Сильный человек в министерстве, говорил он просителю про директора Департамента народного просвещения Аничкова. Сам-то я что, а вот Николай Милиевич… в кулаке всех держит! Не подступиться! Самой мрачной тучей на его горизонте была моя ссора с Толстым из-за сельских школ. Одному из чиновников Толстого, присланному о школах потолковать, он говорил, поглаживая того по руке: «Помягче, голубчик, помягче. Нелегко. Ну, как-нибудь. Авось Константин Петрович уступит… и Дмитрий Андреевич не разгневается… По-хорошему, молодой друг мой, по-хорошему! Кланяйтесь графу!» Вот эти-то «как-нибудь» и «по-хорошему» и привели его в положение человека, над которым, не без раздражения, смеялись уже все.

Было время, когда Катков, ругая меня, утверждал, что Делянов человек с характером, да ещё с твёрдым, и чем кончилось? Ко мне же прибежал на него жаловаться и называл «бабой». И князь Мещерский стал говорить, что Делянов всё своё сердце израсходовал на ненависть к Лорису, что под добренькой улыбочкой нет теплоты душевной ни искры. Лбы новые, а грабли старые, как сказал бы Дима из связей с общественностью.

Он умер просто и смиренно, и хоронили его без помпы. Зла я не держу.

«Характер, Вася, тот же скелет. Так же держит человека. Не даёт рассыпаться. Ну, поехали дальше».

«Дальше Боголепов, которого эсеры убили… Ванновский… Родственник, что ли, генерала Ванновского?»

«Нет, это он сам».

«Слушайте, но генерал Ванновский разве был не военный министр?»

«С восемьдесят первого по девяносто восьмой. Александр Третий лично его выбрал из корпусных командиров и очень любил. А чему ты удивляешься? Если министров травили, как зайцев, и не нашлось никого, кроме восьмидесятилетнего старца, кто счёл своим долгом не уклоняться от ответственности».

«Но как ему вообще предложили?»

«Да вот так. Что ж делать, если прочие