Колдуны - Фигль-Мигль

Вася не сразу понял, что от него требуется.

– Так они поговорили?

– Думаю, что да.

– «Думаешь»?

– Генрих сказал Петровой, что да, но он не всегда говорит правду. Особенно ей.

– …И почему это важно?

– Подумай о последствиях.

– Я ещё могу представить, что нужно от вашего Генриха Лёве, – сказал Вася, – но что он даст взамен?

– Дело не в том, что он захочет дать, а в том, что с него можно взять.

– Да, и что это такое?

– …Информация? Связи? Возможность подложить бомбу под стул начальнику?

– Да-да, особенно вот это. Он не то что бомбы, он кнопки не подложит. Не переживай.

Двух дней не прошло с этого разговора, как разразился скандал. (Да, в нашей чайной чашке – а то и ложке. Но людей, для которых эта чашка составляет весь мир, шторм треплет по-настоящему; им ломает хребты и ноги, они захлёбываются и тонут вместе с той мачтой, к которой так нерасчётливо привязались.) Петру Ильичу Власову, средь бела дня задержанному Федеральной службой безопасности, предъявили обвинение в незаконном обороте оружия. И много сопутствующих обвинений. Например, в пособничестве международному терроризму.

«О! – почти закричал Вася. – Гараж! Гараж! – Он осёкся. – А где гараж, там и Шпербер. Константин Петрович, никак ответка?»

Мы пошли к Вражкину:

– Твоих рук дело?

Вражкин вытянул руки, медленно повертел, ладонями вверх-вниз. Присмотрелся, сдвинув брови:

– Нет, не вижу. А ты видишь что-нибудь?

– Я вижу, что Пётр Ильич присядет за такое, в чём вообще ни сном ни духом.

– Васнецов, ключевое слово здесь «присядет».

– Но автоматами-то он не торговал.

– Конечно, не торговал! – Вражкин вспылил. – Я не об этом договаривался.

– А о чём?

Вражкину пообещали провокацию со взяткой. Красиво, с телекамерами войдут, положат, издевательски прокомментируют. Самое главное: опозорят.

– И говорит теперь: сделали что смогли. Что смогли! Странная постановка вопроса. Если я прошу у тебя степлер, а ты взамен даёшь книжку «Как мотивировать людей делать то, чего они не хотят» и говоришь так спокойненько: сделал что мог, и требуешь расплатиться —

– А они уже потребовали?

Ах, как не хотелось Льву Александровичу признавать, что его обвели вокруг пальца.

– Намекнули без конкретики.

Вася покачал головой и назидательно сказал:

– Вот видишь, как опасно вкладывать в работу душу.

– В работу надо вкладывать не душу, а мастерство.

– А душу тогда куда?

«Что ж вы про душу, как про банковский вклад, сквернавцы этакие?»

«Да-да… Константин Петрович, а почему мы этому Генриху так взяли и поверили?»

– Лёва, ведь это он тебе говорит, что свалил Власова, больше никто. И я так могу, и кто угодно. Где доказательства?

– И ты думаешь, что я об этом не подумал? Первым же делом. – Он поджал губы. – Но мне нужно разобраться, чего он хочет. Я сейчас свои дела просматриваю, прикидываю, куда он полезет. Чтобы не врасплох, понимаешь? А там пусть требует.

– И ты тогда что?

– Как что. Поломаюсь и соглашусь.

«Печальная и совсем ненужная затея».

«А как нужно, Константин Петрович?»

«Не связываться с шантрапой в первую голову».

«Запоздали малость с советом».

– …Почему бы тебе не зайти через Беркутова? Он о тебе знает. Спасать метнулся. Ну то есть метнулся-то в прямом смысле я. Но Беркутов… как это?.. придал ускорение.

– Вот именно. Откуда он узнал?

– От Бисмарка.

– А Бисмарк здесь каким боком?

– У меня такое чувство, что он вообще везде… боками.

– И Беркутов, значит, его уважил.

– …Ну да… Ну а почему нет? Думаю, ему всё равно. И на политику всё равно. Он мне сам сказал, что всё это «грета тунберг».

– Это не значит, что он нарушает правила.

– Нет, конечно, в этом смысле он чей-то. Но по-настоящему ничей. – Вася подумал. – Даже не свой собственный. Он же всё делает себе во вред. И его терпят, хотя не должны. Он не вписывается в паттерн. В серую, беспросветную жизнь чиновника…

– Это твоя жизнь серая, – сурово сказал Вражкин, – а на того же Власова посмотри. Сколько украл, скольких предал. Как годами выкручивался. Сейчас вот сядет, если сядет. Или выйдет. Нет, я этого так не оставлю.

Намерение своё он исполнил не откладывая: сел и пересмотрел все поступившие в его стол жалобы новых дворян друг на друга. Среди прочих ему попалась фамилия нашей Ольги Павловны. Жалоб от неё и на неё накопилось изрядно, но каким-то образом Лев Александрович сложил их вместе только сейчас: это были такие пустые, полукомические жалобы, что ему не приходило на ум заняться ими всерьёз или хотя бы навести справки.

Со вздохом он обзвонил прежних сослуживцев. Никто не горел желанием разделить с ним сплетни и домыслы. Никто не верил в его искренность. Никуда не делись зависть, страх и та непопулярность, которой Вражкин быстро достигал на любом месте работы.

– Мне нужна сеть осведомителей, – сказал он тогда Васе. – Чтобы быстро реагировать.

– С твоим-то счастьем, – ответил Вася. – Эй, подожди! Ты мне, что ли, предлагаешь вложиться?

– Ты с людьми ладишь, и никто тебя не уважает, – сказал честный Лёва. – У тебя получится.

Мы (и я включаю сюда не только нас с Васей, но и Шаховскую) не были его конфидентами, почему его действия поначалу представлялись нам более загадочными, чем они были на самом деле. Одну за другой он пробовал доступные ему стратегии, за тремя неудачами следовала победа, и пусть руки у него были кривые, они не дрожали – а только это имеет значение, когда держишь врага за горло.

«Вася, вот почему ты не такой? Что угодно бросишь на полдороги, если над душой не стоять. Ещё жалуешься, что я тебя притесняю. Тебя если не притеснишь, с дивана не поднимемся. Ты глаз не разлепишь!»

«Вот и вселялись бы в того, кто разлепит! Посмотрел бы я на вас и Лёву! Где сядешь, там и слезешь! Интересно, как он со своим Тихомировым… может, и нет в нём никакого голоса? Только личные придури».

«Уверяю тебя, есть. И они оба никогда ничего не сделают впопыхах. И всё, что они будут делать, будет целесообразно. Понимаешь? Шаховская и Леонтьев спрашивают: будет ли это красиво? А Лёва и Лев Тихомиров спросят: будет ли это логически обоснованно?»

«…А мы с вами?»

«Что мы?»

«Мы о чём спросим? Только пожалуйста, не говорите про чувство долга. Уж настолько-то я вас понимаю».

«…»

«Молчим, ага. Эх, Константин Петрович, паранормальное вы явление».

Кляуза на директора Первой Большеохтинской гимназии основанием имела скандал, а причиной – желание Ольги Павловны добыть директорское кресло для своего барсука. (Вася, ты помнишь?) Директор, не будь дурак, щедро делился содержимым собственного ведра с помоями, но он уже проиграл, вступив в свару. Администратора в системе образования не должно быть видно и слышно. Для учеников и молодых учителей он полубаснословная фигура, скрывающаяся в своём кабинете, как за облаками; для равновесных и начальства – скользкий змей, мастер тихих интриг; общество воображает то укротителя перед тигром, то акробата на канате, но всегда жадно ждёт осечки и кровопролития, которое и случается, стоит выйти в лучи рампы. Как начнёшь выступать на публике – а что в двадцать первом веке не будет публичным