Колдуны - Фигль-Мигль

овладевшая искусством чиновничьей отписки, лезла на стену, в десятый раз повторяя одно и то же, но не могла догадаться, что отвечать в таких случаях нужно не на заданный вопрос, а на какой-нибудь другой, желательно не имеющий отношения к делу. Ну а то, что этого просителя измором не возьмёшь, стало ясно не сразу.

В отчаянии она пришла к нам и присела (никак не отучить!) на край Васиного стола, бормоча себе под нос:

– Творческая интеллигенция, такие люди, которые всегда готовы вытащить грязные трусы и бодро ими размахивать.

– Свои или чужие?

– А?

– Грязные трусы, говорю, чьи?

– Неважно. А важно то, что ему следует писать в Министерство культуры. У них теперь своя служба безопасности.

«Так ведь он на Министерство культуры и жалуется. Нам».

– А кто курирует СБ Минкульта? ФСБ?

– Оказывается, мы. Но на московском уровне.

– Так получи предписание.

– У меня нет полномочий.

– Ну и действуй по инструкции.

– …А вот когда Константин Николаевич был цензором, попались ему стихи со строчкой «воруют даже генералы». Он переделал на «воруют даже либералы» и в таком виде отправил в печать.

– И что?

– Помимо инструкций, существует этот самый… миг золотой удачи. Что значит «не понравилось», Константин Николаевич? Очень вам понравилось. Смеялись до упаду.

– И это ты к чему?

– К тому, что таким, как этот Валинский, не Публичную библиотеку жалко. Цепляются к властям, чтобы прицепиться, в такой сфере, где они – свои, а власть – как слон на унитазе. – Она устроилась поудобнее и стала размышлять вслух. – Директор этот – московский человек. Из той же обоймы, что Правдолюбов. Биться, как за Правдолюбова, за него, может, и не будут, но в угоду гражданскому обществу не сольют. Было бы всё тихо-спокойно, к лету бы аккуратно поменяли. А теперь что?

– Может, Фому в губеры готовят?

Шаховская покачала головой:

– Может, и готовили, но перестали.

– Почему?

– Потому что он сам начал так думать. Сейчас нельзя амбиции совсем уж напоказ выставлять, рученьки протягивать. Тут и ударят прыткого по пальцам и самолюбию. Что ты там ищешь?

Вася уже второй раз с утра перебирал вынутые из портфеля бумаги и, натыкаясь на потёртую пластиковую папку, недоумённо останавливался.

«Константин Петрович, вы не помните, было у меня это?»

«Прекрасно помню. Не было».

«Тогда откуда взялось?»

– Васнецов!

– Ты мне это не подкладывала?

– Нет, не подкладывала. А что там?

Я понял, что там, быстрее Васи:

«Убери! После почитаем».

– Ничего. – Он затолкал папку назад, игнорируя ставший подозрительным взгляд Шаховской. – Ну так, если что, пойдёшь с Фомой в Смольный?

Есть люди, которые остаются верны служебному долгу. И люди, для которых важна только личная преданность: старому начальнику, Государю. (И личная преданность Государю отличается от преданности идее монарха.) Шаховская была из второго разряда, вот только любимого старого начальника – не считать же таковым Фомина? – у неё не было. В Смольный ей не хотелось.

– Как бы заранее разузнать, кого нам на его место поставят? – спросила она.

– Не говори Лёве, – сказал Вася, запихивая портфель подальше под стол, – но если это вдруг окажется Власов, я не удивлюсь.

– …Шпербер мне говорил, что у Власова на всех материалы, на всяческое скотство.

– Этот-то скажет. Я понять не могу, сам он что за принц, что ко всем с таким презрением?

– О нет, он никого не презирает. Он относится без уважения.

– И разница в чём?

Шаховская задумалась.

– …У него это такое философское презрение, без личностей. Тебя, себя, всё равно. Он не думает о тебе – и тем более о себе – плохо. Просто делает поправку. Как вот при стрельбе делают поправку на ветер.

– Тупой я для таких нюансов, – сказал Вася печально. – А умный-преумный Шпербер из-за них едва не сел. Хотя так хорошо в нюансах разбирался.

– Любой человек ошибается. Но умный делает не те же ошибки, что дурак. А если вдруг те же, то по другим причинам.

– Ага, – сказал Вася. – Накосячила. Дай догадаюсь. Небрат тебя о чём-то попросил.

– Ну… да. Точнее, я сама предложила. Да подождите вы, Константин Николаевич, сами так и вскинулись: поможем, поможем… Да. В общем, помогли. Вот тот анонимный телеграм, от которого Фома ярился… Это мы.

– Слово «анонимный» напиши большими буквами. Да, и подчеркни.

– Я всегда признаю, когда виновата!

– И когда же это было в последний раз?

Шаховская оторопела:

– Это потому, что я не косячу. Ну, почти.

– …Небрат, значит, сливает, а вы пишете. Ты с ним как вообще?

– Вообще – в нерабочее время, – холодно ответила Шаховская.

– Да я не про Шпербера. Как вы вдвоём с Леонтьевым управляетесь?

– Нормально мы управляемся, не хуже вашего.

– О, ну у нас всё просто. Константин Петрович мне диктует.

– …

– Я не могу представить, чтобы кто-нибудь диктовал тебе.

Свой анонимный тг-канал Шаховская и Леонтьев назвали «Кудиново». (Такие названия, как «Царьград» и «Дневник писателя», расхватали до них.) Им казалось, что они хорошо законспирировались, послав при этом намёк немногим знающим. С программой, по ряду пунктов которой у соавторов были серьёзные расхождения, вышло не лучше, так что бывали дни, когда единственным, что примиряло их, оказывалась война с публикой. («Эта дурацкая публика, ленивая по природе и замученная быстротою современной жизни».) Они всё чаще писали не вместе, а по очереди, и их пренумеранты (подписчики, Вася!), дурацкие или нет, быстро раскусив, в чём фокус, гадали в комментариях, скрываются в Кудинове несколько независимых болтунов или целая бригада политтехнологов, и если всё же бригада, то кто её собрал и оплачивает.

«Вася, как думаешь, может и нам блог завести?»

Вася ответил не сразу.

«…Константин Петрович, вы не заболели?»

«А что такое?»

«Это в первый раз вы со мною советуетесь, а не приказываете».

Я действительно не знал, стоит ли связываться с «Телеграмом», и мне в отличие от Константина Леонтьева не подходил формат: броские заголовки, непривычная краткость, «отрывок, взгляд и нечто» на месте полноценной статьи – и это ещё надо учесть, что полноценные статьи двадцать первого века соответствовали длине нашего рекламного листка. Леонтьев, с его едкими комментариями, приказами и проказами, танцевальной лёгкостью прыжка – фраза только что шла ровно, прямо и вот, искрясь, звеня, сворачивает в сторону, за угол – и, наконец, с его политикой приключений, попал в новый век как в родной. Он и Шаховская придумали сразу несколько масок – то отставной военный, то кисейная барышня – и от души веселились, наполняя маску деталями, многие из которых не доходили до читателей, но нельзя сказать, что пропадали: поскольку за сценой не было пустоты, то и читатель оставался с чувством наполненности. Здесь – намёк, там – намеренная оговорка; утайка, анекдот, и вот уже завсегдатаи канала сходятся в споре, как в рукопашной, выясняя, где и с кем был автор в четырнадцатом году. К тому же мне не улыбалась перспектива «делать сливы».

«Флаер это называется, а не рекламный листок. …Вы знаете, что такое реклама?»

«Разумеется. Реклама – это восхвалительное объявление о товаре. Помимо прочего».

Разговорный язык стремится к ёмкой краткости: от четырёх слов к двум, от двух – к одному. Почти всегда это окончательное слово оставляет желать лучшего. Оно топорщится, большое и грубое, сморщивая всю фразу, и должно пройти время,