Колдуны - Фигль-Мигль

– А кто же они?

– Не знаю. Другой вид. Биологически.

Петрова меж тем что-то додумала и приготовилась говорить, но какая-то новая мысль ей помешала. Сигаретка заметила это и улыбнулась с неожиданной нежностью.

– Что я хочу сказать… – протянула она, дразня. – И хочу ли…

– Насчёт глобального потепления, – сказала Петрова.

– Что насчёт глобального потепления?

– Существуют результаты независимых исследований.

На подоконнике стоял цветок в горшке: безропотное петербургское растение со слабыми листьями. Я представил, как тщательно Петрова их обтирает, рыхлит землю, поливает, сверяясь с графиком, расчерченным в специальной тетрадке, а потом вспомнил, что у них теперь не графики в тетрадках, а таблицы в смартфонах и там же звуковые напоминания. Тетрадка или нет, растению ничто не шло на пользу.

– И оплачивает их, напомни, кто? – поинтересовалась Сигаретка.

– Например, тот, кто оптимизирует налоги. Или хочет быть в тренде. Или попросту правительство. Какая разница, кто заплатит независимому эксперту, если тот действительно эксперт и действительно независим?

– …Да, вот это взгляд аналитика. Действительно, какая им разница, что он там в отчёте напишет. И он сам ни сном ни духом, чего от него ждут.

– Вы вообще слушали, о чём мы тут? – № 1, уже не заботясь о декоруме, подскакивал и брызгал слюною. – Дебаты о глобальном потеплении – это для стран, которые исполнили цивилизационную повестку! И теперь могут себе позволить стратегическое планирование! Имея работающую демократию и большой запас прочности! А ты чего молчишь?

– Продолжай, – сказал № 2, – я буду твоим хором.

Теперь, когда номер один перестал сдерживаться, а номеру два происходящее казалось скорее забавным, я начал их различать.

– Слушали, – сказала Сигаретка, – и ушам своим не верили. Про биологическое различие так вообще мощно вышло. Или стрёмно? Это часом не хейтерство?

– Нет. Хейтерство, – сказал № 1, – это совсем другое.

– Это если бы было наоборот, – промурлыкал № 2.

№ 1 тряхнул головой. Его уносило известным маршрутом: сперва за пределы вежливости, затем – за пределы здравого смысла. Он сказал, а точнее, возопил:

– Нечего быть страусами! Нечего жмуриться! Внизу – хтонь, в руководстве – дрянь, нормальные люди уезжают! Скоро начнётся, мало не покажется.

Он в упор посмотрел на Васю:

– Даже вот у таких будут проблемы. У них – в первую очередь.

Вася очень удивился:

– Да почему у меня должны быть проблемы? Я не наркоман, не пидор, не сочувствую организации ИГ, запрещённой на территории Российской Федерации… и вообще ничему, что на территории Российской Федерации не приветствуется.

Воцарилась мёртвая тишина.

– М-да, – сказал наконец № 2. – Неожиданно. Ну, я всегда говорил, что в нашей цивилизации, вернее, в той её части, где мы живём, осталось место для простодушных. Что даже радует. Какая без простодушия историческая перспектива? И где те народы, которые историческую перспективу утратили?

– У независимого эксперта нет ничего, кроме репутации, – сказала Петрова, глухая к новой перепалке. – Он не будет ею торговать.

– Не получится отсидеться!

– Но эксперты и не отсиживаются. Я вам сейчас дам ссылки на доклады —

– А я не про экспертов!

– Годы идут, всё те же на диванах, – сказал Вражкин. – Если что и меняется, так это диван. Износился, разонравился – покупают другой и мечтают о другой России. Другая Россия наступает, она им тоже не нравится, начинают мечтать о ещё более другой. Наконец, окончательная другая выдергивает диван из-под жопы. Тогда начинается плач о России, которую потеряли.

– По моему мнению, – сказал № 1, растеряв весь запал, – это просто грубо.

– Что дало вам повод заподозрить, будто меня интересует ваше мнение?

– Репутацию берегут все, у кого она есть, – сказала Петрова. – А если таких людей мало и всё меньше, так что ж. Чем их меньше, тем лучше их видно.

Петрова беспокоилась о правах и искушениях экспертов, о важности их работы, о том, как сложится их судьба. Она верила, что человек с незапятнанным именем уже не беззащитен, его нельзя походя растоптать, унизить или проигнорировать; его репутация сделала из него фигуру, борьба с которой, возможно, не оправдает усилий и риска. Всем остальным это казалось далёким и ненужным, отчасти натянутым; они могли подумать и даже сказать: «Ну, это же Петрова», «Петрова в своём репертуаре», превращая в «странность Петровой» то, что для неё самой было прочнейшим фундаментом, основанием жизни.

«Это романтическая концепция. Нет, я не думаю, что репутация может кого-либо защитить. Разве что дутая».

«А мы тогда зачем надрываемся?»

Я даже засмеялся.

«Мил друг, ты знать не знаешь, каково это, надрываться».

«Но я чувствую!»

– Никто наперёд не знает, как поведёт себя в критической ситуации, – сказал № 2, – и готовиться к ней надо не размышлениями в стиле «ах, как я себя поведу, помоги мне, Боженька». Нужно в рутинной жизни, в мелочах, вести себя прилично. Тогда есть шанс, что и в крупном поступишь прилично. Просто по инерции.

«Прислушайся, Вася. Прекрасная стратегия».

«То, что это стратегия мужика из пятой колонны, вас не смущает?»

«Нет. Почему меня должно это смущать?»

– О чём говорят? – скорбно возгласил № 1. – Полёты в метафизику, словесные игры… как будто, я не знаю, нулевые вернулись! О выживании нужно сейчас думать, элементарном выживании! Моём, его, её, – поочередные тычки гладким пальцем в присутствующих, – и даже вашем.

– Ну тогда нам точно конец.

– Не смешно!!!

– Были люди как люди – и вдруг все как один стали кретины, – прошипела Сигаретка. – Прилетели к нам типа с Марса: одни со светлыми лицами, другие – с чистыми руками. Три ха-ха два раза. – Она вскочила. Бросила в сторону Петровой: – А на экспертов наплевать вообще всем, и правильно делают, что плюют. – Махнула Вражкину. – Пошли.

У Вражкина, надо отдать должное, хватило ума не спросить «куда?». Он и сам легко поднялся, и увлёк за собой Васю, не дав тому толком попрощаться с Петровой. Петрова, наверное, ещё только открывала рот, чтобы сказать «до свиданья», а мы уже были на лестнице.

Порыв ярости, приступ раздражения оказались действеннее всех резонов и уговоров. Убежать, не видеть. Поскорее выскочить на улицу, поглубже втянуть холодный воздух. Не останавливаться. Да как тут не остановишься, если схватили за руку.

– Куда? – отрывисто спросил Вражкин.

Сигаретка посмотрела направо. Посмотрела налево. Посмотрела (и тут же отвернулась) на Вражкина. Она уже начинала сожалеть о своём порыве, но ответ «по домам» очевидно не предусматривался.

– Пусти!

– Звони договаривайся.

– Нет, так не делается. Звонки, следы цифровые… Есть места, где собираются. Такие, просто, места пересечения. Приходишь, смотришь. Не находишь – идёшь дальше. Не знаю, кто там может быть тридцать первого.

– Адрес?

Сигаретка сквозь зубы назвала номер дома на Литейном. Вражкин повернулся и зашагал. Сигаретка и Вася переглянулись и поспешили следом.

– Стой! Подожди!

– Решение приняли? Приняли, – сказал Вражкин не оборачиваясь. – Идём вперёд.

– Но это ты за всех решил!

На бегу Сигаретка успокоилась и стала рассуждать:

– Большинство людей – очень медленные. Они медленно думают, медленно двигаются, медленно живут. До них медленно доходит, и ещё медленнее они реагируют. Всё это раздражает быстрых. О таком раздражении много написал в своих книгах покойный Лимонов.

(«Кто это?» – «Откуда я знаю?» – «Ну так спроси». – «Мне неинтересно». – «Ну как это может быть неинтересно, почему ты такой безразличный, ты