Колдуны - Фигль-Мигль

– И поэтому её демонтаж нужно начинать именно с него?

– Да. – Он подумал. – Не понимаю, из-за чего сыр-бор. Вам должно быть без разницы.

– Все так думают.

– Это не случай «все так думают». Это случай «так и есть».

«Вы чего молчите, Константин Петрович?»

«Что уж тут скажешь, Васенька. Пусть побуянит, пар стравит. Авось очнётся».

«А с нами что будет?»

«А у нас впереди вся твоя жизнь».

– Я бы хотел с ним встретиться, – сказал Вражкин.

– С кем? С Вождём? – Сигаретка ела пришедший на смену крендельку пирог и говорила с полным ртом. – Ну, губа не дура. Многие, ты знаешь, хотели. До сих пор хотят.

– А он не хочет? Почему?

– Потому что если Вождь начнёт встречаться со всеми подряд, то на одного, допустим, тебя придётся сто чокнутых, идиотов или мелких жуликов. А если не подряд, то кто будет осуществлять отбор?

– Пусть заведёт секретаря, – предложил Вася, осторожно отпивая из пластикового стаканчика.

Чем-то неизбывным веяло от пластиковых приборов и тонких ломтиков ветчины, этого небогатого застолья заговорщиков. Электрический свет приходит на смену свечам (тайная трапеза на залитой солнцем полянке! в густой траве!), но тени (которых нет) продолжают плясать по углам и на лицах. Отчаявшиеся либо злорадные, в плену азарта или иллюзий, но все – молодые, полные решимости, из века в век заговорщики сдвигают дурные головы и не могут не чувствовать, как играют силы, но думают, что играет в них, а не с ними. (Пляшут тени, пляшут.)

– Для секретаря, – сказала Сигаретка, – ты не отличим от сумасшедшего с улицы, извини.

Ни Лев Александрович Тихомиров, ни Лев Александрович Вражкин никогда не вносили себя в категорию «все подряд».

– Почему вы всё превращаете в балаган? – сердито сказал Лёва.

(Сердито ли? Легко написать вчуже: «сердито», «гневно», «в отчаянии». Добр молодец препоясывается на бой с нечистью, а добрые люди спрашивают друг друга: что за паяц, откуда он взялся? Это если вообще спросят.)

– Я думаю, что можно поговорить с Генрихом.

– Петрова, не нужно вслух говорить всё, что думаешь. Это болезнь.

Петрова надолго замолчала. Все с интересом ждали, что она скажет.

– Болезнь, – сказала наконец Петрова. – Почему?

– Потому что. – Сигаретка подумала и засмеялась. – Тонка грань между особенностями характера и психическим заболеванием. Порою неразличима.

Она смеётся, все смеются, никому не весело.

Сигаретка наклоняла или поворачивала голову, и её разноцветные волосы сухо, как птичьи перья, топорщились. Красный цвет, белый цвет – волос такого цвета не бывает, крашеных волос такого цвета не бывает. Всё в этом облике кричало «на помощь!», но окружающие слышали «посторонись!».

– Кто такой Генрих? – спросил Вася.

«О нём говорили сокрушители витрин. Это посредник между ними и тем, кого наш корявый друг называет Вождём».

– Никто, – отрезала Сигаретка. Она посмотрела как-то очень мрачно, но больше не произнесла ни слова, и это её сгубило. И Вражкин, и я, и даже Вася истолковали молчание как отказ посвящённого говорить с профанами. А посвящённые, желающие сохранить свои тайны, выглядеть посвящёнными не должны.

– Не надо бояться, – сказал Вражкин, очевидно желая ей помочь. – Надо проявить разумную осторожность. Поговорите с ним, обрисуйте ситуацию. Я не намерен мешать вашей смешной революции хотя бы потому, что в неё не верю. Но на короткой дистанции мы можем быть полезны друг другу. Сделаем дело – разойдёмся. Хоть в чёрные списки потом вносите. Мне-то уж точно всё равно.

Удавалось ли кого ободрить такими речами?

– Угу, – сказала Сигаретка с обманчивым спокойствием. – И всё будет тихо, мирно, полюбовно. Ко взаимной выгоде.

– Почему же нет?

– Потому что это неправильно, – сказала Петрова.

Взгляд Вражкина можно было перевести как «Ты ещё тут. Просто помолчи». Вслух он сказал:

– Правильно, неправильно! Детский сад. В нашем положении правильно всё, что целесообразно.

Теперь Сигаретка покачала головой:

– Ты хотел сказать: в твоём положении. А Петрова права.

– Нет, это я прав! И ты в этом убедишься! Когда станет поздно! И Петрова убедится! Будете, – он набрал воздуха, – руки воздевать. Спрашивать, как так вышло, чего никто не хотел.

– «Воздевать»? Хорошо сказал, слушай! Только это ещё когда будет. А мы имеем дело с «теперь». Если припёрся на парад, так кричи «ура» вместе со всеми. Или сиди дома и умничай.

– Я не умничаю! При чём здесь парады!

Это был торг безумцев. Один твёрдо знал, чего хочет, другую захлёстывало раздражение. Что-то в её жизни пошло не так, чего-то не стало, и стало необходимо провоцировать и подталкивать, словно она успокаивалась, только наблюдая, как другие не находят себе места.

Я между тем думал, что Шпербер у нас сегодня не появился. После того разговора мы видели его пару раз, но мимоходом и при посторонних, и даже так Аркадия Ивановича было не узнать. Раньше он был весёлый, беспечный. Теперь ему приходилось где-то внутри себя переводить ручку переключателя в режим «весёлый, беспечный». Тяжёлую ручку, и так туго, тяжело она шла.

– Привет авторкам и товаркам!

Вошли двое, не понравившиеся мне сразу. («Развязность, Вася! Развязность приводит к распущенности, распущенность отравляет душу». – «Верно. А там недалеко и до госизмены».) Я не понял их странного приветствия и после сделал вывод, что глупая шутка показалась Сигаретке оскорбительной только потому, что она заранее была готова к противостоянию.

– Товарка, – сказала она сквозь зубы. – Соучастница? Базарная торговка? Может быть, по вашему мнению, феминитив к слову «товарищ»? Будете смеяться, но немецкие феминистки пришли наконец к выводу, что Schriftsteller звучит более гордо, нежели Schriftstellerin. К чему это указание на пол, когда речь о профессии? Не все работают гениталиями. И я не желаю объединяться по половому признаку.

– Это не пол, а гендер.

– Какая разница? Всё равно это будут гнусные бабы.

Не в первый раз я подумал, что люди в большинстве своём не прямо злонамеренны, но безумны. Доходили до нас слухи о существовании секты, требующей парного женского варианта к обозначению профессии, но что это было – анекдот, курьёз. В нашем кругу знать не знали ни о каких феминитивах, а узнав, посмеялись бы и забыли. А ведь для кого-то (теперь я это видел) отказ от неуклюжего слова мог стать причиною ссор, косых взглядов, нежелания сотрудничать; буквально через дорогу, но за непроницаемой стеной обнаружился мир, живущий по собственным законам – пусть, на сторонний взгляд, кривым, но для этого мирка несомненным. За их неисполнение жестоко наказывали.

«Авторка»! Русский язык в чьи руки попадёт, таким и будет: гибкий, бравый, молодцом у одних, злой ублюдок у других, рохля у третьих. Как и русского человека, русский язык надобно беспрестанно муштровать, подтягивать, он всегда готов облениться, распоясаться, заплыть вялым жиром – и всё ж таки отчаянно сопротивляется ненамеренно смешному и больно мстит всем, кто его не чувствует.

– Ой, рассердилась.

Читая великих романистов, я ловил себя на том, что исполненные мельчайших деталей портреты, в которые сами авторы вкладывали столько труда, нисколько не мешали мне представлять персонажей по-своему, и если потом мне доводилось внимательно перечесть эти описания, я только диву давался, до чего невнимателен был, представляя Настасью Филипповну – брюнеткой, Чацкого – каким сыграл его на Малом Шумский, тогда чуть ли не пятидесятилетний