Колдуны - Фигль-Мигль

Он вводил запрос в поисковую систему, когда телефон зазвонил и обрушил сердитые инструкции. Встал! Побежал! Куда-куда? Скажите, что шутите. Да как же это… Не надо! Я всё понял.

По дороге он раскапризничался и зло фыркнул в ответ на мой шутливый призыв глядеть бодрее.

«Ещё бы вам не взбодриться! Мёрзнуть – мне. Ногами шевелить – мне. Снег в морду – тоже мне!»

Я кротко напомнил, что мы едем в такси.

«Дайте срок! Будет и первое, и второе. За что!!!»

Полицейский участок на Садовой сыровато пах побелкой и свежим ремонтом. Вася чуть ожил, увидев вместо камер и истязуемых за решётками скучный коридор, таблички на дверях кабинетов. Рядом с одной из дверей Вражкин, в одиночестве, сидел на короткой скамейке. Вася сел рядом.

– Глупо вышло, – сказал Вражкин, помолчав.

– Да. Можно сказать и так.

Ещё помолчали.

– Помнишь Костю гатчинского?

– Так ты с ним был? С этим гопником? Как ты с ним вообще пересёкся?

– Не с ним конкретно. С такими, как он. Не рассчитывал, что будет так резко.

– Да почему ты не сказал, что просто шёл мимо?

Лёва пожал плечами:

– Не успел. Кстати, как ты узнал?

– От Беркутова.

– Но я не звонил Беркутову. Я вообще никому не звонил.

– Сидел и ждал, пока оформят?

– Примерно.

Вражкин упорно не отводил взгляд от девственно-чистой противоположной стены. И вопрос, который он задал, был задан сквозь зубы.

– Что он сказал?

– «Езжай забери».

– Как он это сказал?

– Неласково.

Вместе с Лёвой отпустили ещё троих: пухлого, корявого и, как сказал Вася, заторможенного. Они топали, хлопали друг друга по плечам и глядели гордо, словно вышли несломленными из десяти лет царской каторги.

Нас уже ждал автомобиль: сияющий сквозь снег, чёрный. Рядом с машиной стояла Сигаретка. С заднего сиденья высунулся и помахал Бисмарк. Все направились к нему. Вася хотел увильнуть, но Вражкин потянул его за собою. Будем разбираться, хмуро сказал он. С какого тут бока Беркутов.

– Мы все не поместимся!

– Я вызвал такси, – гладко сказал Бисмарк. – Мальчики не возражают.

Мальчики посмотрели на него и действительно не стали возражать.

Поездка – с Сигареткой за рулём и Бисмарком на заднем сиденье рядом с мрачно озлобленным Лёвой – прошла тише, чем думалось. Как если бы разошлись по углам большого дома, каждый ушёл в себя. Есть молчание, выражающее несогласие, чреватое ссорой, истерикой; молчать может незаинтересованный наблюдатель и тот, кто боится спугнуть неосторожным словом; молчание ненависти и любви. В этой машине – подвижные полосы света от фонарей и витрин, беспокойный, перемешанный со снегом свет – молчали, потому что готовились к бою.

В опрятном полупустом ресторане расселись по диванам за большим угловым столом. Состоялся загадочный разговор.

– Что скажет Вождь? – с тревогой сказал корявый.

Так впервые мелькнула эта теневая фигура, о которой очень долго мы знали только с чужих слов. Человек без имени и лица и со сказочным, если послушать его почитателей, ресурсом пребывал не в тени, но во тьме; оттуда протягивал цепкие руки. (И в цепкость приходилось верить на слово. Из слов состоял тот, кто карал и миловал, управлял небольшой, но такой же цепкой организацией.) Можно ведь описать и по-другому: Вождь был страшный и неведомый и в восторженных рассказах представал едва ли не людоедом – чего сами рассказчики не сознавали. (А осознав, рукоплескали бы с удвоенной силой.)

Если бы к этой фигуре умолчания прилагалось хотя бы имя! Самое простое – Илья, Никита, Владимир Ленин, – что-то, что делало бы манипулятора человеком с двумя руками и одной головой. Взамен титан, сторукий Бриарей расплывался очертаниями в тумане, и живой, злой туман дышал испарениями беды и серы.

– Кто-нибудь из вас его видел? – спросил Вражкин. – Вождя этого? Лично, глазами?

На него посмотрели с осуждением.

– На то он и Вождь, а не попка в телевизоре, – сказал корявый. – Блюдёт себя.

– До того, что и портрета в публику не послал? Скромный дядя.

– И что, он должен вылезти на митинге и подставиться?

– Да. Вожди обычно так и поступают.

– Кретин, он же в подполье!

– Вот я и спрашиваю, какая ему нужда быть в подполье. Так делают не революцию, а дворцовый переворот.

Пухлый и корявый ненадолго оторопели. Заторможенный продолжал хлебать густой суп, и выражение довольства на его лице очень медленно уступало место хмурой озадаченности. Он уже понимал, что проглотил что-то не то, но слова это были или кость?

Пухлый и корявый переглянулись, и корявый сказал:

– В конце концов, есть связник. Мы все знаем Генриха и верим ему. А Генрих знает Вождя.

– И тоже верит?

– Уймись уже, провокатор.

Это было сказано даже без злобы. Молодые люди представлялись себе очень хваткими. Им казалось забавным разговаривать с провокатором. Сделать с ним что угодно: вывести на чистую воду, высмеять, припугнуть, подкинуть новое имя. Дать понять, что все его ходы учтены.

Быть может, в охранке или Боевой организации эсеров, с их играми, умели вертеться на ножке так, чтобы голова не кружилась, но для большинства, и у нас, и у них, существовала необходимая ясность: революционер был революционером, министр – министром и слово «враг» честно исполняло свои обязанности. С таким врагом никто бы не придумал перекинуться (через барьер) шуточкой, или подмигнуть, или поднять рюмку. (Ничего не держа в уме! всё – за пазухой!) Страшно представить, как изматывают подобные игры неподготовленных и совестливых, ещё страшнее – как опустошают тех, кто вошёл во вкус.

Бисмарк (сегодня, впрочем, он был явным Бакуниным) пребывал на вершине блаженства. Ему должно было казаться, что вокруг него наконец-то закрутился большой и сложноустроенный мир небесных тел и сам он стал частью этого тяжёлого, упорного вращения космоса. Он скромно, молча наслаждался стаканом глинтвейна, тихо посмеивался, любовно глядел на молодые раскрасневшиеся лица.

Сигаретка тоже сидела на удивление тихо, редко-редко поднимала глаза от горячего оранжевого отвара в высоком стакане. («Облепиха, – сказал Вася. – Нет, Константин Петрович, не хочу попробовать».)

– Кстати, – сказал пухлый, – это была ненастоящая акция. Нервы кое у кого сплясали. – Он поглядел на корявого. – Судить по ней не надо.

– Да? Я бы на вашем месте всех убедил, что именно по дурацким выходкам вашу группу и надо судить. Полезно, когда на тебя не смотрят как на серьёзного противника.

– Стратег, – задумчиво сказал корявый. Вид у него стал очень довольный, как будто он думал и пытался не сказать вслух: всех-то мы убедим, не беспокойся, но в твоём случае убеждать будем в прямо противоположном. Пухлому это не понравилось.

– Надо ещё разобраться, как ты сам в тему зашёл, – сказал он Вражкину. – И для чего. И почему нас вместе с тобой отпустили.

«Что же получается, Константин Петрович? Все его исчезания и личная жизнь были вот этим?»

«“Вот этим”, но не с этими. Он ищет».

«И что будет, когда найдёт?»

Пухлый между тем вперял в Лёву тяжёлый (как кирпичей туда подложил) взгляд и всё больше входил в образ судебного следователя. И он не знал, как знали это мы и сам Вражкин, что служебный опыт сухого, нескладного молодого человека, которому отчего-то потребовалось принять участие в странной выходке, включает в себя настоящие допросы и дознания и ставшее навыком умение добывать правду.

Бисмарк пошевелился,