Колдуны - Фигль-Мигль

– Привела, – повторил Веня. – Не нашего. – Он пытался сложить цельную картину мира из вопиюще неслаживающихся частей, и на его простом румяном лице изумление сменялось тревогой. – Зачем?

– Затем, что он по-другому не отстанет!

– Не отстану ни за что, – подтвердил Вражкин. – Номер давай. А там уж я сам с ним разберусь. Как умею.

Веня посмотрел на него с укоризной:

– О нет, так с ним нельзя. У него Травма.

– Какая?

– Ему в детстве не разрешали раскрывать свою личность. Даже, ты знаешь, наказывали.

– Серьёзно наказывали?

– Батя бил ремнём, – сказал Веня с благоговением.

– Часто?

– Один раз. Когда он высушил попугая в микроволновке. – Он покачал головой, безмолвно удивляясь, сколь многое может измениться с одного раза. – Но это его сломало.

– Спорю, – сказала Сигаретка, – попугаю пришлось хуже.

С этим утверждением Веня, однако, не согласился.

– Ты не догнала, – сказал он. – Попугаю-то просто конец, а Травма – это на всю жизнь. Которая может быть долгой. И вот вся эта долгая жизнь – в мучениях. И если к мучениям прибавить всякие не учитывающие обстоятельств разборки, страшно представить, чем всё закончится. Владик старается, но внутри он хрупкий… как эти самые… с костями-то?

– Стеклянные люди.

– Да, точно. Только там кости, а у него – психика.

– А с микроволновкой что сделали? – спросил Вася.

– Выбросили вместе с попугаем.

Вражкин простонал сквозь зубы.

– Дай мне твой номер, – сказал он наконец Сигаретке, сдаваясь.

– Чтобы ты мне каждый день звонил и нервы мотал? Ага, сейчас.

– По-хорошему прошу.

Сигаретка клоунски развела руками:

– Вот таким тоном просят кошелёк на большой дороге. Кистень-то найдётся? Или, может быть, ножик?

– У меня Петровой контакты есть, – примиряюще сказал Вася. – Через неё свяжешься.

– Да от Петровой-то отцепитесь!

– У неё что, тоже травма?

Скажут мне: сцена из водевиля, а я скажу: пусть! И водевиль сделан из вещества тех же больших процессов и тенденций, что и трагедия, потому что больше его сделать не из чего. И Лёва Вражкин, с ожесточённым упорством бегущий вслед за миражем по дворам и тротуарам праздничной Литейной части, мог выглядеть смешно и нелепо, но задрапируй его в тогу, поставь на римский форум – и где-то совсем близко, на расстоянии дыхания, уже тянутся руки к спрятанным кинжалам, – и станет видна большая судьба, звезда Цезаря.

Этот вечер, эти огни; медленный, но всё гуще снег, и медленное движение автомобилей, разноцветные переливы их уже сплошного потока, посреди зачарованного города, в котором и живые люди выглядели как нарисованные фигурки – бегущие, отчаявшиеся фигурки, вотще отданные на жертву потопу. Снег, огни, чёрное небо; безумие очень рационального человека гонит его вперёд: его и тех, кто оказался с ним рядом.

23

Шаховская провела длинные выходные в Севастополе и вернулась преисполненная сведений о турецком флоте.

Сквозь столетия турецкий флот пронёс традицию гореть и тонуть. Огонь эскадр Ушакова и Нахимова сменился дружественным огнём сил НАТО, но турецкому флоту это не помогло. Если во время учений турецкий эсминец не топили турецкие же бомбардировщики, он вреза́лся в проливах в нейтральный сухогруз или танкер. Турецкие подводные лодки не могли высунуться из доков, чтобы не стать жертвой мирно следующих своим курсом шведских и советских судов. Подлодки разрывало надвое, их выбрасывало на прибрежные скалы, в результате маневрирования их вспарывали союзнические британские фрегаты. Турецким флотом смешили детей.

– И что, он уже там? – спросил Вася. – Тонет?

– Кто?

– Как кто. Турецкий флот.

Шаховской пришлось признать, что за последние тридцать лет жизнь турецкого флота немного наладилась. Но сунуться к Севастополю он не посмеет. Черноморский флот готов к выполнению боевых задач.

– Каких именно?

– Какие будут поставлены – те и выполнят.

Вася вздохнул:

– Как там вообще?

– Белый город, широкие лестницы. Небо голубое, вода – глубокая. Что там говорить. – Шаховская почти со злобой посмотрела в окно, за которым мелко веяло и сыпалось. – В Крыму нужно было Петербург строить.

– Как бы они его там без пресной воды построили?

– Что-нибудь прокопали. – Она подумала. – Уж наверное людей бы положили меньше, чем здесь. Что опять не так?

«Когда закладывали Петербург, в составе Российской империи Новороссии не было, не то что Крыма».

– …Жалко ведь. Это вы, умные, вцепитесь в свою идею и никого не жалеете.

А война всё не начиналась, и надобности в военных корреспондентах не было. Не было, увы, надобности и в государственных умах, и задумываясь о Васиной карьере, я видел годы и годы труда, неспешное – те десять, двадцать лет, которых у страны не было в запасе, – продвижение вверх.

Работа в Комиссии учила терпению, но и, как всякая чиновническая работа, фатализму. Я со счёту сбился, сколько героев и гениев приходили на моей памяти перетряхнуть канцелярии – и что же? Канцелярии остались, где были, как столетние дубы, с которых можно, не причинив большого вреда, стрясти листву, жёлуди и пару веток. Что ещё сделать с деревом – срубить, пустить на дрова? Как это поможет там, где деревья высаживали, чтобы придать почве устойчивость? Незыблемость бюрократических твердынь приводит реформатора в исступление: он желал бы иметь твердыню на своей стороне и не понимает, почему она упирается так, словно её грозят выкорчевать, а не приукрасить. Реформатор в хаос и неразбериху принёс порядок и правила, но в завязавшейся борьбе всё косное, хаотичное и неправильное оказывается жизнью – и именно поэтому побеждает. Это не значит, что бороться не нужно. Я, сам человек правил и порядка, боролся и не отступил, даже начав подозревать (а после – удостоверившись), что борьба безнадежна. Мужайтесь, боритесь, о храбрые други. (Никогда не любил Тютчева – ни стихов его, ни его самого, – но должен признать, что теперь вспоминал всё чаще.)

Показателен был случай с Валинским. Валинского следовало бы называть «пресловутый Валинский». Это был известный на весь город склочник, с одинаковым удовольствием судившийся с ближайшей лавчонкой из-за переплаченных за кефир десяти рублей (десяти рублей тридцати шести копеек) и с властями города из-за сноса исторического здания. На его жалобы любо-дорого было поглядеть: безупречно составленные, с правильными ссылками на номера законов (с указанием точной даты, когда закон был принят), со ссылками на кодексы (часть, статья, пункт); с последовательным, развёрнутым изложением претензий. И всем этим – что и делало его сутягой большого полёта – он от души наслаждался.

Неправда, что человек лучше всего виден в личном письме. В таких письмах больше остерегаются, искуснее лгут, вольно обходят молчанием неудобные места; но жалобщик вынужден объяснять и аргументировать, даже если он чего-то не договаривает, – и по тому, как он аргументирует и что опускает, внимательный адресат без труда установит, с кем ему довелось столкнуться.

На этот раз Валинскому не угодил директор Публичной библиотеки: что-то случилось то ли с лифтами, то ли с арендой. Он написал жалобу в районную прокуратуру. Жалобу в городскую прокуратуру. (С дополнительной жалобой на бездействие районной. Копия переписки прилагается.) Написал жалобу в нашу Комиссию. Несколько жалоб, одну за другой.

Половина горя приключилась из-за того, что дело досталось Шаховской.

У граждан была возможность записаться на приём (нечётный вторник, 11:00–13:30), но Валинский предпочитал эпистолярный жанр разговорному. На протяжении двух месяцев, с безжалостным педантизмом, он поддерживал корреспонденцию, раздув угольки в грозное пламя. Шаховская, так и не