Колдуны - Фигль-Мигль

чтобы разгладить некрасивые складки. Если это удалось, слово остаётся в языке и даже попадает, десятилетия спустя, в словарь, но чаще оно уходит вместе с породившим его поколением, и только в литературе того времени, которая сама уже музейный экспонат, засыхает между страницами бабочкой, молью или, вдруг, безобразным пауком – безобразным, но ярким в своём безобразии.

«Итак, что мы видим».

«Распечатки разговоров. Вот тут приписано чьих. О боже».

«Лоб хотя бы перекрести, раз про Бога вспомнил».

«Откуда это у меня, Константин Петрович?»

«Сам-то как думаешь? Кто-то подложил. Я тебе говорил портфель не оставлять».

«Это подстава…»

«Нет. Тебя перепутали. Я даже знаю с кем».

«Я и сам знаю с кем. Так что, передадим по назначению?»

Но я решил погодить – и неправильно сделал.

24

По ряду всем очевидных причин наша Комиссия стала губернатору Правдолюбову костью в горле. Пошли интриги, подкопы, подземная борьба. Фомин ездил в Смольный на совещания, но губернатор делал всё, чтобы он понимал, что ездит не совещаться, а на доклад, – и все прочие понимали бы также. Эффект несколько смазывали упорные слухи, что Правдолюбовым недовольны, что ему ищут замену – меньше года в должности и уже настроил против себя всех, включая обывателей, – чиновные выжидали, готовясь переметнуться авек армэ э багай, а мелкая сошка таилась больше по привычке, нежели со страху.

«Навек чего?»

«С оружием и обозом. Как феодальный барон по призыву своего короля. Или в нашем случае чужого».

«А! То есть зачётное такое предательство… Правильно, кому они без обоза нужны. Дармоеды».

А потом, в феврале, как-то очень неожиданно выпало очень много снега, и коммунальные службы утонули в этом снегу. Интернет был переполнен фото и видеороликами: снежные заносы на шоссе, превратившиеся в тропинки тротуары, вмёртвую застрявший автобус, пассажиры которого обнаружили себя в роли бурлаков. Когда губернатор уже не мог не замечать скандала, кого-то из администрации осенило, и Правдолюбов с клевретами вышли, под камеры, разгребать сугробы.

Многочисленные журналисты фиксировали для потомков, как начальство увлечённо возит по снегу фанерными лопатами.

– Прогребание и прометание, – сказала Шаховская.

– Это осенью, с листьями, – поправил Вася. – Ты с лопатой аккуратнее. Это лопата, а не кайло.

Фомин прислал молодых людей представлять на импровизированном субботнике Комиссию. Сам он мероприятие проигнорировал. Учитывая, что для показательного выступления выбрали Охту, войну можно было считать объявленной.

– Сводный отряд бюрократов, – веселился Вася. – Цвет петербургского чиновничества! А вы чего это примолкли, Константин Петрович? Дар речи потеряли?

«Уму непостижимо! Это должны делать дворники».

«Где ж их взять. Бюджет уже освоили. Смотрите, как Правдолюбов чешет, будто всю жизнь с метлой. Упустил человек своё призвание».

«Это не смешно. Это, в конце концов, позорно!»

«А не надо людям нервы поднимать».

Над ухом раздался хрипловатый голосок:

– Люби ближнего – ссы на нижнего.

Вася очень осторожно поднял глаза.

Нам ухмылялся совсем молодой парнишка, вчерашний студент, в длинной чёрной шинели и паре узких белых кроссовок, которые казались огромными. На круглой, коротко остриженной голове криво сидела шапка-колпак.

– Э?..

– Привет, говорю. Ты со здравоохранения или благоустройства?

Вася одарил вопрошателя Взглядом и назвался.

– Да знаю я. Пошутил. Мне тебя показали.

– С целью?

– С целью вербовки. Я сам из связей с общественностью.

– Я не общественность, – сердито сказал Вася.

– Я им и говорил, что не гожусь, ищите кого другого. – Он пошмыгал носом. – А мне такие: справишься, ничего делать не надо. – Он утёр нос пальцем. – Просто тупо подойди и спроси: «Девочка, хочешь сниматься в кино?»

– …Ты к тому ли подошёл?

– Тихо, это типа цитата. Из фильмика. Там такие думают, что девочка завопит: «Да!» – а девочка их послала. Даже не спросила, кто, какого рода, с какого парохода. Меня, кстати, Дима зовут.

– Василий Андреевич, – сказал Вася твёрдо.

Для показательного выступления чиновники оделись в стиле no nonsense: крепкая обувь, толстые куртки. Сам Правдолюбов даже нацепил поверх куртки яркий псевдодворничий жилет. На этом фоне Димины пальто, шапчонка и кроссовки на ногах-палочках смотрелись отчаянным вызовом и напомнили мне нигилистические костюмы, в которых щеголяла молодёжь шестидесятых и семидесятых: суковатые дубинки, пледы, стриженые волосы у барышень и космы сзади до плеч у мужчин, синие и зелёные очки, фрадьявольские шляпы и конфедератки.

– Ну так кто кино снимает?

– Что значит «кто»? Кому надо кто. – Откуда-то из глубин пальто Дима стал доставать айфон, запутался в полах, покрутился и едва не упал. – Давай твой номер.

– Рву штаны в шпагате, – сердито сказал Вася.

– В шпагате? Здорово. Подожди, запишу. – Он повторил фразу, делая звукозапись. – Не, ну знаешь, это у вас сейчас типа проблемы. Журналисты, конкуренты, общественность стонет громким голосом…

– У Смольного тоже не май месяц.

– Ага, ты заметил? Наехали не глядя, залпом таким. И вашим и нашим за копейку спляшем. Только проблемы, они у вас, а у нас – затруднения. – Он выжидательно уставился на Васю. – Давай спроси, в чём разница.

– Ну?

– А в том, что затруднение тебя везёт, а проблема сама на тебе едет.

На Комиссию действительно «наехали», и на Смольный тоже, и не из одной ли пушки раздался этот «залп»? И мы, и губернатор были непопулярны, но непопулярностью разного качества. Комиссии боялись, Правдолюбова презирали. С Правдолюбовым, по общему мнению, было покончено, но я знал случаи, когда всеми похороненный вместо могилы оказывался в голубой ленте – и начинал припоминать шутникам.

«Он будто ждёт, что ты проговоришься».

«Но о чём?»

«Пока не знаю. Будь осторожен».

«Садясь за руль, вы уже одной ногой в тюрьме», – буркнул Вася.

Диме же он сказал:

– У нас, по крайней мере, на стоны общественности есть ответ. В отличие от Смольного.

– Чо это у меня нет ответа. Ещё как есть… Подожди, забыл. – Он снова полез в глубины своей необъятной хламиды. – Ага, вот. Помню, что было что-то подходящее. – Рука вынырнула с затёртым клочком бумаги. – Привязал муде к бороде. Да. Радикальненько.

– И что это должно означать?

– Ну как?.. Согнувшись в три погибели?

«Вася!»

– …Это если борода длинная. – («Оставим это на твоей совести». – «Не беспокойтесь, она выдержит». – «Уж в чём-чём, а в этом я не сомневаюсь».) – А нормально говорить ты можешь?

– Не могу, тренироваться надо. Это должно от зубов отскакивать, так, знаешь, в потоке. На встречах с избирателями. – Он снова заглянул в бумажку. – Ага, вот хорошее: дашь ему потачку – уйдёшь на карачках. Как тебе, подходит?

«С кого они портреты пишут, где разговоры эти слышат…»

«Ну так и я о чём».

Обаятельная хрипотца, нелепая одежда. (Ловкий трюк. Это и запомнится.) Даже вульгарные поговорки и присказки, сопровождавшие его речь (как конвой? как уличные мальчишки? цирк на колёсах), неожиданно обезоруживали слушателя, и тот многое попускал этой молодости – нерасторопной, без толку суетливой, с глупыми памятками на клочках бумаги. Поразить, завлечь, сделать как лучше; стремление угодить; непросто по мгновенному движению глаз, по тени улыбки распознать холодного виртуоза, человека до того расчётливого, что не ахнет спроста. У Димы были тёмные глаза, не пустые, но как-то по-звериному загадочные, и если удавалось в них заглянуть – а он не давал, вертелся, отворачивался, смотрел в сторону, – если, говорю, это удавалось, взгляд этого юноши не говорил ничего: непроницаемое тёмное безмолвие, недоступное пониманию человека. И всё же