Колдуны - Фигль-Мигль

Скорбной процессией поднялись на второй этаж. Здесь веяло чистой прохладой, и кабинеты, отведённые начальной школе, уже опустели. Со стула в коридоре поднялся коренастый мужичок в спортивном костюме.

– Ну что? Сидят?

– Сидят.

Анна Павловна вздохнула и постучала в дверь массивным обручальным кольцом.

– Мы террористы! – закричали из-за двери. – Требуем национализации Газпрома!

– И маньяки! – пискнул тоненький голосок.

– Пышечкин! Ты-то как здесь оказался?

– …Пописать зашёл.

– И чего ты, маньяк, требуешь?

– …Ничего. Я за компанию.

Дурак, сердито сказали ему. Требуй, пока предлагают.

– …Тогда я хочу свой планшет. Буду вести трансляцию.

– Прохоров! – воззвала Анна Павловна. – Кайсаров! Прекращайте дурить!

– Выполняйте требования! Поднимайте наш флаг! Не то будем мучить заложников!

– Заложников не мучают, – со вздохом сказал бородач. – Их убивают по одному.

– …Но он у нас всего один, – озадаченно сказали из туалета. – Пышечкин, иди-ка сюда. Будем тебе уши крутить.

Послышались звуки возни, сердитое шипение. Я разобрал слова «ты чего кусаешься» и «ах так».

Потом Пышечкин, которому, по-видимому, удалось вырваться, пронзительно заверещал:

– Маньяки не сдаются! Сам тебе откушу! Ура!

Физрук встал, покрутил, разминаясь, плечами и шеей и со всей мо́чи грянул в дверь кулаком. Дверь выдержала, но пыхтение и возня за ней прекратились.

– Кайсаров, я тебе что говорил? Мужик в жизни делает только один выбор: быть мужиком или пидарасом. Это как, по-твоему, вдвоём на одного малявку? Подумай.

Кайсаров подумал, но ответно обратился к Анне Павловне:

– Анна Павловна, а меня посадят?

– Нет, Кайсаров, – сухо сказала завуч, сверля взглядом физрука, – ты несовершеннолетний. Посадят Владислава Юрьевича.

Владислав Юрьевич издал какой-то звук.

За дверью заволновались.

– Его-то за что?

– Он несёт полную ответственность за ваши дикие фантазии. Которые спровоцировал своими… лекциями. Говорил он вам, что Советский Союз был справедливее и чище, чем современное общество? Рассказывал о преступлениях олигархов?

– Нет! – почти закричал Владик. – Ничего подобного я не говорил! Я и не мог бы! У меня… у моего отца… бизнес. Я не хочу, чтобы нас раскулачили!

За дверью замолчали. На этот раз это было потрясённое молчание; молчание людей, которые ошеломлены услышанным, как ударом по голове.

Потом дверь медленно отворилась.

Прохоров и Кайсаров, дети на пороге отрочества, вышли смурные и безмолвные.

Пышечкин, приготовишка по виду, вполне соответствовал своей фамилии, приводя, однако, на ум не столько пышки, сколько слово «пышущий». Маленький, раскрасневшийся, взъерошенный, с пылающим взором – и хорошенький, как херувим.

– Я не испугался! – сообщил он нам.

Анна Павловна поправила на нём растерзанный пиджачок.

– Беги домой, Ваня. И прекрати эту глупую игру. – Она перевела взгляд. – А вас, революционеры, попрошу в мой кабинет.

Прохоров, конопатый и рыжий, впился глазами во Владислава Юрьевича. Кайсаров, аккуратный блондин, намеренно отвернулся. От них пряно веяло обидой и напряжением, близкими слезами. «Попал наш Пухлый, – сказал мне Вася. – Не позавидуешь».

– Так-так-так, – сказал бородач. – Дети подземелья покидают графские развалины.

Анна Павловна кашлянула. Бородач проследил её взгляд и тоже покхекал.

Теперь, когда худшее осталось позади, все немного опамятовались и вспомнили, к какой организации мы принадлежим. Ненавистной, чего уж там! Пришли сеять раздор и вынюхивать, а пуще всего – глумиться. Кроме директора, единственной дворянкой здесь была завуч, и это вносило дополнительное напряжение: ей отчаянно завидовали, были бы рады увидеть, как злые опричники рвут её на части, но в то же время трусили и боялись уже за себя, потому что кто знает, что придёт разохотившимся опричникам в дурную голову.

– Мы бы хотели поговорить, – начал Вражкин.

– С мальчиками? Ни в коем случае.

Загораживая собою мальчиков, Анна Павловна сделала шаг вперёд.

– Тогда, значит, с учителями.

– И о чём же?

Вражкин полез в портфель за папкой, в папку – за постановлением.

– Проверка по факту избиения ученицами гражданина Гусева.

– Это была самооборона.

– Это был больной человек на нейролептиках.

– И не агрессивный, – добавил Вася. – А они сломали ему нос и два ребра.

– Вздор. Сплетни.

– Какие же это сплетни, если ваши дети уже играют в маньяков?

– О, – пояснил бородач с видимым облегчением. – Ну это же Пышечкин. Он наш главный зайчик.

– И шут гороховый, – дополнила Анна Павловна.

– Это тоже.

– …Ludo aetatis fruor…

«Что он там всё время бормочет?»

«Предаюсь утехам юности. Это, насколько помню, Тит Ливий. А учитель – латинист. Это же гимназия».

Латинисту, казалось бы, знание Тита Ливия должно было служить существенным подспорьем среди житейских бурь. Все, кого я знал лично, были уравновешенные, невыносимо самоуверенные господа, и их вид не от мира сего, или неряшливая одежда, или кроткий взор никого не обманывали: такое спокойствие проистекает только от равнодушия. Существует ли мир за пределами римского форума и споров о Non sum qualis eram bonae sub regne Cinarae? Нет, не существует.

Анна Павловна поджала губы.

– Хорошо, – сказала она с нехорошей решимостью. – Идите в учительскую. Я пришлю… кого-нибудь. Проводите их, Феликс Феликсович.

– Лучше я, – сказал встрепенувшийся Владик. Он вряд ли стремился к общению с Комиссией, но смотреть в глаза Прохорову и Кайсарову, да ещё в присутствии завуча, режиссёра этой сцены, было страшнее.

– Нет, вы мне понадобитесь.

– Для чего?

Бедняжка, это прозвучало как шёпот. Ученики ждали от него помощи, завуч – безоговорочной капитуляции, и он старался не смотреть ни туда ни сюда. Ему было страшно. Снедавший его стыд постепенно превращался в ненависть к тем, кто был причиной стыда, – такую же жгучую. Если бы всё зависело от него в эту минуту помрачения, Кайсарова и Прохорова уводили бы сейчас в наручниках и с мешками на головах, навечно прочь из его жизни. Прочь из этой вселенной! и чтобы оставшееся после них пустое место немедленно заросло, затянулось, не оставляя рубцов и следов, и всё стало так, как будто их никогда и не было.

Исчез тот пухлый самонадеянный юноша, которого я запомнил. Сгорбился, спал с лица; и его полнота казалась болезненной и жалкой. Шуточки, скептицизм – и теперь на смену им ужас потерявшегося щенка, что вертится на месте и взывает к хозяину: где ты? Но Генрих не мог вытащить его из этой передряги. Генрих пребывал в той жизни, где не было незадачливых и неопытных школьных учителей, где резкую и дерзкую молодёжь притесняла полиция, а не завуч. И Владислав Юрьевич должен был, не мог не подумать, что не столь важно, что в его жизни игра, а что – подлинное, ведь и живёт, и играет один и тот же человек, не какая-то расколотая личность; Вася и Вражкин, о которых он минутой назад думал меньше всего (узнал, узнал, я видел в его глазах этот ужас узнавания), стояли тому живым примером, нимало не смущённые встречей. А для него в зеркале чужих взглядов клубился вместо собственного отражения непонятный туман. Ему не хватало цельности.

«Константин Петрович. Здесь разговору на пять слов, а вы начинаете строить теории. Вчера он пальцы гнул, сегодня мы его можем на дыбе подвесить – это жизнь, ничего такого. Что он, шантажировать нас сейчас бросится? Да прям».

«Не бросится. Для него это невозможно. Потому что сейчас он – не тот “он”, которого мы в прошлый раз видели. Он не в другой роли. Он даже не в другой