Колдуны - Фигль-Мигль

выступлением? – готов скандал. Чего далеко ходить: сменивший в министрах народного просвещения Дмитрия Андреевича Толстого Андрей Сабуров, брат дипломата, хороший, честный, слабый человек, до того увлёкся либерализацией студенческих порядков, что на ежегодном торжественном акте в Петербургском университете получил от студента затрещину: так вот подошёл некто Подбельский и влепил. (Потом поговаривали, что не обошлось без пинка сзади.) Много раз говорил и повторю: начальству нельзя фратернизировать. Начальству нельзя выходить за рамки. Выход за рамки (в любую сторону) всегда оканчивается плачевно.

Я был в Киеве во время студенческих волнений 1894 года. Генерал-губернатор Дрентельн с сопровождением приехал домой к ректору Ренненкампфу, где собрались профессоры и ожидалось ночное нападение студентов и толпы. Все были на взводе, и профессор по кафедре гигиены Виктор Андреевич Субботин резко заметил Дрентельну, что администрация не принимает мер. «А кто вы такой?» – вопросил Дрентельн. Субботин ответил, что он профессор. «Не профессор ты, а самый последний здесь человек». Их побыстрее развели, но тем дело не кончилось. Фёдор Трепов – младший, подполковник, состоявший при Дрентельне для поручений, – тот самый Трепов, который тремя годами ранее отбивал своего принципала у погромщиков, – походил-походил и, подобравшись к Субботину, со всего размаху заехал тому кулаком в глаз со словами вот тебе за нанесение оскорбления генерал-губернатору. Субботин в ответ схватил стул и пошёл размахивать им, как палицей. (Последний или нет, но человек он был крепкий, отдаю гигиене должное.) Трепов принял бой. При этом безобразии присутствовал полковник Новицкий, начальник Киевского жандармского управления, и когда дело дошло до государя, ему, по запросу военного министра, пришлось демонстрировать Дрентельну, как именно наносились и парировались удары. В итоге согласились, что по лицу Трепов не получил, и он смог остаться на службе. Дрентельн метался в разные стороны, Трепова то благодарил, то упрекал, а безвинного ректора возненавидел до глубины души и относился к нему даже мстительно, хотя прежде они дружили и частенько прогуливались под ручку по зале генерал-губернаторского особняка.

– Так что в итоге случилось?

– Мужик со справкой случился. Подошел к детям возле школы и сказал: «Здравствуйте, девочки, я маньяк».

– Нормально себе. А девочки что?

Вражкин надел пальто:

– Чуть не насмерть забили. Ногами. Скорая приезжала. В школе теперь проверка, кого они там воспитывают. И по нашей части две жалобы. Мы сейчас туда поедем свидетелей опрашивать.

– И зачем вдвоём ехать? Может, ещё и автоматчиков возьмём для сопровождения?

– Не помешало бы. А они у нас есть?

– Нет.

– Тогда не говори ерунды.

– Ерунда – лакейское слово.

Поехали. По дороге мирно обсудили погоду, курс доллара и истории об автомобилях, которые весь февраль выносило с набережных на лёд Фонтанки и Обводного. Снег продолжал валить, ролики с держащим лопату Правдолюбовым разошлись по интернету – как ни удивительно, порядка от этого больше не стало. И город, в снегу, в сугробах, в тяжёлом зимнем великолепии, надменно вздымал над покалеченными людьми и машинами свои сверкающие шпили. Что снег! Его бомбили, его церкви взрывали; этому бестрепетному, неустрашимому городу всё – стихии, чужие армии, свои негодяи – то и дело грозило полным уничтожением, а он оставался чем был, неземной и ко всему равнодушный, так что казалось, что если вместо людей, в конце времён, сюда придёт зверьё с болот и из леса, то и оно переймёт эту гордую, отчуждённую повадку.

Пол просторного, с высоким потолком вестибюля был шахматно выложен плиткой, и несколько человек, столпившиеся посредине, казались очень маленькими и (в отличие от шахматных фигур) очень громкими. (Вошли с мороза в истерику, говорил потом Вася.) Особая школьная тишина, которая воцаряется, когда идут классы, усиливала звук. «Немыслимо!» – «А придётся!» Спор явно сворачивал в сторону ссоры, и воздух густел, готовясь усилить и разнести первый визгливый возглас. Ещё один учитель – щуплый, горбатенький – стоял чуть в стороне, потерянно повторяя: «Какой скандал…»

Прямо у входных дверей помещалась конторка не конторка, будка не будка – сооружение, в котором сидел охранник. Когда молодые люди, небрежно помахав удостоверениями, уже намеревались пройти дальше, он вышел и уцепил Вражкина за рукав.

– Куда?

– Попросил бы, – гневно сказал Лёва, выдёргивая руку. – Комиссия по соглашению.

Его твёрдый, неожиданно звучный голос заставил спорящих замолчать. Головы повернулись. Глаза забегали.

Охранник упёр руки в боки:

– Без разрешения пропустить не могу.

Вражкин посмотрел на удостоверение в своей руке.

– И от кого вам нужно разрешение? От Господа Бога?

– Пусть проходят, – нетерпеливо сказала худощавая дама с коротко остриженными седыми волосами. – Всё летит в тартарары, так пусть и летит к чёрту.

Корпулентный бородач с бабочкой вместо галстука коротко фыркнул:

– Значит, всё-таки вызываем полицию?

– …Какой скандал… какой скандал…

– Полицию? Это двенадцатилетние мальчишки без оружия. Что будет со школой, когда вся история пойдёт гулять по интернету?

– И что будет с нашим дорогим директором…

– То и будет, что заслужил.

– …Какой скандал…

Мне показалось, что я понял. Педагоги разделились на два лагеря, pro directore и contra, и одни даже ценой позора хотели ускорить его отставку, другие надеялись всё замять. Нам оставалось выяснить, что же произошло. За дело охотно взялся Вражкин.

– Что случилось?

Бородач, предварительно посмотрев на худощавую даму, пожал плечами и ответил:

– Семиклассники возомнили себя народными мстителями. Водрузили в кабинете литературы красное знамя, прочли манифест. Бежали под натиском превосходящих – как мы их назовём, правительственные войска? – сил. Не павшие духом бойцы строят баррикады.

– …Почему именно литературы?

– Полагаю, вследствие личной неприязни к преподавателю и за неимением под рукой Чубайса.

«Кто сей?»

«Деятель такой был в девяностые. Да его уже забыли все».

«А здесь почему помнят?»

«…Просто запомнилось?»

– Сергей Константинович, это неуместно. У Ларисы сильнейший стресс. А что будет, если она сляжет? Или вообще уволится? Вы знаете, как трудно найти хорошего словесника посреди учебного года?

– Ну откуда мне, Анна Павловна? Вы завуч, а не я.

– …Res ante oculos posita est…

– Ну а вы что молчите, Владислав Юрьевич? В конце концов, это ваш класс.

Да, это был наш знакомец Пухлый, Владик-с-Травмой. В костюме и при галстуке (гимназия держала стандарты) Вася его привычно не узнал, а вот Вражкин, уверен, узнал и дал понять, что знает.

– Я не знаю, Анна Павловна… Как снег на голову…

На лице молодого учителя ясно читалась мечта провалиться сквозь землю. И в мечте своей он уже провалился, летел сквозь осадочные породы и базальт, туда, где в раскалённой магме сожжётся наконец память этих ужасных минут.

Анна Павловна приподняла бровь:

– Почему же ходят слухи, что это благодаря вам и вашей пропаганде седьмой «Б» ставит себе портреты Ленина на аватарки?

Владик побледнел:

– Клевета и наговоры. Я никого не пропагандировал. То есть ничего.

– И в Музей революции их не водили?

– Там была выставка, посвящённая убийству царской семьи.

– Ad terrorum ceterorum… …Какой скандал…

– А где они сейчас? – спросил Вася.

– Заперлись в туалете на втором этаже, – сказал бородач. – Решают насчёт требований.

– А вы почему здесь?

– Решаем, что делать.

– А если, пока вы решаете, они пойдут на штурм?

– Не прорвутся. Там физрук на посту. Разряд по боксу, участник боевых действий.

– Действительно, пойдёмте. – Завуч провела рукой