Колдуны - Фигль-Мигль

«Но ведь есть способы».

«А то! Конечно, есть. Очень помогает быть маститым старцем с палкой и тяжёлым характером. Вот состарюсь – ну, хоть лет до сорока, – залюбуетесь, как я распресекаюсь, живого места на вонючках не останется».

– Ты вот смотришь, а что видишь? Каменные лица, серьёзные дяди?

– Да, и ты при котором?

На них наконец зашикали, и Дима, многозначительно похлопав по нагрудному карману, поманил Васю за собою в фойе.

– Ну, что там у тебя?

Дима извлёк смартфон, нашёл и начал листать фотографии.

– Сейчас покажу, что это за серьёзность… нет, это не то… какие-то домашние посиделки… Как сюда затесалось…

– Стой, стой, не пролистывай! Я же её знаю.

Фотография изображала двухэтажную дачу и Сигаретку с ведром яблок.

– Мою знаменитую не в тех кругах сестру? Лучше не рассказывай.

– Тесен мир, – сказал Вася умудрённо.

– Смотря какой. Наш-то да. Все чьи-то племянники-братья, в одну песочницу ссали. И у всех сёстры – нормальные бабы со шкурным интересом. У одного меня активистка, залп в рейтузы. Удружила так удружила. – Он ухмыльнулся. – Успокойся, истеричка, вот очки, вот косметичка.

– Она бунтует.

– Бунтует! А при чём здесь я? Отойди в сторонку и бунтуй на здоровье.

– …Дима, но ведь она и отошла.

– Вляпалась с ходу всюду, где шагнула! Связалась с какой-то сектой! И это ты называешь «в сторонке»!

– Это не секта, это левое движение. Как её зовут-то по-человечески?

– Елизавета, – сказал Дима с отвращением. – Её зовут Лиза. Вот, нашёл. Гляди.

В просторной, прохладной мужской комнате происходило побоище. Я не сразу узнал Шпербера – такой яростью было искажено его обычно спокойное лицо – и не узнал Лёву Вражкина в скорчившейся на полу фигуре. Он ещё пытался встать, прикрывая голову, и по лицу его обильно текла кровь.

– Как так вышло? Объясни мне, как так вышло? Ты был нормальный пацан!

Вася охнул и повис у Шпербера на руке:

– Аркадий Иванович!!

Аркадий Иванович стряхнул его, как котёнка:

– И ведь просил, просил словами!

Вася метнулся к Вражкину:

– Подожди, дай я тебе помогу.

– Да отстань ты от меня!

Вражкин вырвался и, не умывшись, не встряхнувшись, поковылял к дверям. Вася двинулся следом, но Шпербер придержал его за рукав:

– На два слова.

Он потряс головой, сделал пару глубоких вдохов. Вася молчал. Небрат зло уставился в зеркало.

– Признаю, мой косяк. Не нужно было втягивать вас в уголовное дело. Кто же знал, что Лёве приспичит совершать подвиги. Принципы у него взыграли! Правды захотел!

– Вы должны были знать, Аркадий Иванович, – угрюмо сказал Вася. – Вы сами мне говорили, что Лёва… гм… яростный.

– Ты так это понял?

В уборной было так светло и чисто, что следы крови на мертвенно-серой плитке пола казались краской, аккуратно размазанной рукою бессердечного современного искусства. Ужас – без запаха, без вкуса, но без труда опознаваемый – незримо витал в выхолощенном воздухе, и, словно чувствуя это, никто не толкнулся в дверь.

– Миша Павлов, господи! Весь город ржал, а у Лёвушки душа проснулась! Из-за какого-то пробитого! Из-за клоуна!

– …Вы знаете, он занимался оккультизмом.

– Чем?

– Ну, всякие там демоны, сигиллы. Катализатор…

– Катализатор? Как в химии?

– Да. Только это что-то живое. Кто-то живой. Человек, котик… Для проявления сути.

– Чьей?

– …Того, кто это затеял.

Шпербер со стоном опёрся обеими руками на раковину и смотрел на своё отражение. Он поднял руку и медленно провёл по стеклу пальцем, сильнее нажал, потёр… казалось, что он пытается проложить путь в зеркальную глубину. Его вопрошающий, ещё гневный взгляд всё старался что-то поймать, определить, он с напряжением тянул воздух сквозь стиснутые зубы и наконец зажмурился, бормоча: «Чёртовы зеркала, они меня с ума сводят».

– …Я с ним поговорю.

– Бесполезно с ним говорить. Не суйся.

«Бля, боже, Константин Петрович, он же его не убьёт?»

«Не убьёт. Лёва ему именно мёртвый опасен. А живой – ничего он не докажет. Даже этот инородец, если всерьёз начнут искать, исчезнет с лица земли. Мало ли в Туркестане ущелий».

«Ущелий?»

«И пустынь. Следи за речью, пожалуйста».

– Аркадий Иванович, но зачем?

Шпербер помотал головой, ощерился, бросая вызов себе зеркальному, и вдруг рывком повернулся и выбросил руку, как будто намереваясь схватить Васю за горло. Вася отпрыгнул.

– Точно хочешь знать?

– Это не из-за того, что я хочу! Я не хочу! Но мне, наверное, надо.

– Меньше знаешь – меньше бздишь.

– Я наслушался уже сегодня этих дебильных поговорок! Почему никто не хочет говорить нормально? Почему никто не хочет говорить серьёзно? Если бы вы сразу объяснили Лёве по-человечески, неужели дошло бы до вот такого? Как не люди! Как… как тигры какие-то!

– …Матом тебя прошу, помолчи.

– …За что Беркутов так вас ненавидит?

– Борюсик? Понятия не имею. Ты считаешь, это у меня сейчас приоритет – разбираться в его мотивах? В его – какое тебе серьёзное слово надобно – подсознании?

– Именно. Вы его недооцениваете.

– Тронут заботой, но зря беспокоишься. Я ему не по зубам. Я крупный. А мелкие пакости… мелкие и есть.

Аркадий Иванович был готов к борьбе, хотел борьбы и упорно отказывался признать, что на этот раз ему противостоит не человек, не сенакль заговорщиков, даже не система – которой он, будучи её порождением и частью, не боялся, – но страшные силы чудес и воображения.

– Пётр Ильич Власов тоже, наверное, себя считал непромокаемым.

– Ну уж Власова-то не приплетай!

«Спроси-ка, кто именно ему удружил. Склоняюсь к мысли, что это сделано изнутри».

«А Генрих как же?»

«А Генрих всего лишь нагло воспользовался случаем».

– А вы знаете, что с ним случилось? По-настоящему?

– Жадность случилась, как я не устаю повторять. Шантажировал не того.

– Вас?

– Ну как бы я мог отправить его в тюрьму, когда сам только что вышел? Нет, не меня. – Он поморщился. – Там достаточно, с кем можно обнестись: метро, люди губернатора… Не нужно тебе знать.

– Не с левыми?

– Какими ещё левыми?

– Которые стёкла бьют.

– Духовно богато живёшь, мой Василий. Демоны, левые… Притормози.

Был выходной день, суббота, и я предложил Васе навестить Шаховскую прямо сейчас, не откладывая.

«Ага, припрём её к стене фактами. Посмотрю я на нас, как мы это будем делать».

Он ещё пытался возражать, говорил, что это лишено смысла и, вообще, как-то неудобно заявляться к девушке без приглашения. Впервые ощутив свободу нравов двадцать первого века как преимущество, я настоял на своём.

«Ничего не поделаешь. Застанем её врасплох».

«Не застанем. Всё равно придётся звонить, новый адрес спрашивать. Вот скажите, Константин Петрович, что такого должно было случиться, чтобы родителей не простить? Ведёт себя, как будто её на органы продать пытались».

Путаные, отравленные множеством детских обид отношения Шаховской с родителями привели к тому, что она, отказавшись от купленной для неё квартиры на Васильевском, снимала скромное жильё, переезжая с места на место вслед за то и дело меняющимся местом работы. В последний раз она поселилась недалеко от Таврического сада, показывала фотографии густо заросшего двора и даже обещала позвать на новоселье.

На ней было вердепомового цвета широкое шёлковое одеяние до пят, и когда мы вышли на свет,