Колдуны - Фигль-Мигль

– …Но «мы» в этом случае кто?

Когда Вася, отдуваясь, ввалился в приёмную, там поправлял перед зеркалом галстук Лев Александрович Вражкин.

– Ты где был?

– По жалобе ездил.

– А с телефоном что? Конечно, разрядился?

Вражкин достал телефон, осмотрел:

– И верно. На, взгляни сам.

Он посмотрел на Васю: спокойно, серьёзно, без вызова. Когда синяки и кровоподтёки сошли, мы увидели новую тень на знакомом лице: к решимости прибавилось ожесточение.

Что думал об этом Лёвин даймон, осталось тайной: теперь уже поздно было пытаться наладить с ним связь. (А попытайся мы раньше, разве не ответил бы Вражкин агрессивным неприятием: злой шуткой, советом посетить специалиста? Да и сам Лев Тихомиров так ли уж поспешил бы перекинуться словцом со мною или Леонтьевым? О смерти Леонтьева он искренне горевал, как о человеке, с которым столковался что-нибудь делать, «своём человеке»; меня сторонился. После девятьсот пятого года он стал развалина, человек глубоко несчастный; его неотступно грызла тоска, тем хуже, чем серьёзнее были усилия, которые он прилагал, чтобы с нею справиться. И кто ж тебе виноват? когда он сам рыл себе яму, поскольку не умел, по самолюбию и гонору, в стороне и тени приносить посильную пользу; метался от политики к политике, мечтал играть великую роль – которой он, с его именно слабостями, не мог соответствовать. Уйдя от замкнутых кружков, от революционного сектантства левых, чтобы нарваться на правые импотентность и интриги, он не отважился порвать с политикой вовсе; так и не выбрал быть с чем-нибудь реальным, хоть лошадьми да коровами, лишь бы подальше от этих фраз и этих людей.)

Тихомиров всегда знал, когда замолчать, прикинуться мёртвым, но и – всегда уступал железной непреклонности деятеля, лишь бы таковой нашёлся; в зачарованном ужасе смотрел на Плеве, как до того – на Желябова. И сейчас не он верховодил, он ждал, зажмурившись от бессилия и ужаса, а если и подавал голос – в конце концов, он был обязан говорить, он не имел права полностью устраниться, – то заранее признав, что от него отмахнутся. Как будто Лев Александрович Вражкин станет покорно слушать этот запинающийся, сам в себе не уверенный голос здравого смысла – а если бы даже и не запинался! сварливо и бешено, как встарь; никуда не делись тихомировские ярость и не терпящее возражений самомнение, – у Лёвы нашлось бы чем их встретить… гроб да могила, да третье кадило!.. но также: возраст и усталость возраста были помехой темпераменту, и, разумеется, опыт… Тихомиров уже знал о себе, что уступает, как он сам проговорился, силе обстоятельств, которая тащит его за все его чувства и качества, плохие и хорошие, как речка тащит упавшее дерево сразу за корни, ствол и листву.

36

«Константин Петрович, куда я носки положил?»

«Бросил, где снял. Вон они, за стулом. Возьми чистые».

«Ага… Эти вроде тоже чистые».

«Не нюхай ты их!»

«…А давайте не пойдём сегодня никуда? Врача вызовем. Может у меня быть что-нибудь бессимптомное?»

«Вася, это всего лишь ревизор. Чего ты боишься? У нас идеальный порядок».

«Да, как же, всего лишь. Из Москвы. Собственная безопасность! Если им поставили задачу, они и из нашего идеального порядка преступление сделают. Мы вот знали, что у нас собственная безопасность есть?»

«Теперь знаем. Костюм вон тот надень, серый. И сперва причешись. Как ты думаешь, Евгений Петрович выдюжит?»

«Первый нас сольёт».

«Боюсь, что да. Будем рассчитывать только на себя. Ещё один резон корректно одеться».

Московского проверяющего прислали по наши души неожиданно, пока зрители и участники представления приходили в себя после попытки государственного переворота. По итогам мятежа восторжествовали все: плохие и хорошие. Все знали, что губернатор позорно сбежал, – но официальная версия помещала его в больницу с сердечным приступом. Все знали, что полиция не вмешивалась до последнего по прямому указанию начальника главка, – но от него даже не потребовали объяснений. Легальные СМИ и авторы ангажированных тг-каналов до получения инструкций сидели набравши в рот воды, но люди посвободнее безоглядно резвились, и никто с них не спрашивал. Погибших хоронили под наблюдением полиции, но не тайно. Москва прислала собственных следователей, но обязанности Правдолюбова исполнял один из вице-губернаторов. И так во всём, но вопрос, куда же, собственно, делся Правдолюбов, остался непрояснённым.

С первых минут знакомства с Демидовым я признал, что любимые Васей фильмы, в которых будущее населяли сконструированные инженерами существа из полимеров и кремния, не были сплошь выдумкой. Московский гость не походил на человека. Даже Беркутов, не человек вполне, занимал своё место в органическом ряду дерево – животное – человек – Беркутов, здесь же возникал ряд компьютер – мутант – андроид, в котором органики было как в пластиковом стаканчике.

– Демидов, – проскрипел он, глядя поверх мнущегося на пороге Васи. И продолжил, не дав тому открыть рот: – Васнецов Василий Андреевич, инспектор третьей категории. Юридический факультет, опыт работы в районной администрации. Всё правильно?

Вася кивнул.

– Всё правильно?

– Да.

– Можете сесть.

Кабинет ревизору выделили всеми нелюбимый и уже успевший приобресть дурную славу: прежде его занимал старой закалки крючкотвор и наушник, которого неожиданно – а думали, всех переживёт – сразил на рабочем месте сердечный приступ. («Сердце-то там откуда?» – удивлялась Шаховская прямо на похоронах, и хотя она потрудилась понизить голос, кто-то из родственников услышал и пронзил её негодующим взглядом. Неловко, впрочем, стало не Шаховской, а нам.) На хорошую, светлую комнату нашлись желающие, но кто б туда ни вселился, вступал в чёрную полосу болезней и неудач, и в последние недели она пустовала, собирая при этом таинственный хлам, причастность к возникновению которого на голубом глазу отрицал каждый спрошенный.

Демидов поднял глаза:

– Назовите известные вам случаи, когда членом Комиссии неправомерно использовалось служебное положение.

– Как понимать «неправомерно»?

Демидов даже не моргнул.

«Не задавай ему вопросов. Он не ответит, а ты потеряешь преимущество».

– У нас всё в рамках должностных инструкций, гражданин Демидов.

Демидов даже не поморщился.

«Точно робот. Я ему нахамил, а он в своём алгоритме. Ни ухом ни рылом».

«…Как ты ему нахамил?»

«Да гражданином назвал».

«И правда».

«Весь как будто на кнопке. Дёрнулся, двинулся. Вот и рот открывает».

Демидов открыл аккуратный маленький рот и произнёс:

– И никто не берёт взяток.

Вася проделал сложную пантомиму – поднял, вероятно, брови, изобразил неуверенную улыбку человека, который, хорошо зная само слово, с понятием взятки знаком не ближе, чем с бензопилой из фильма ужасов, и теперь недоумевает, какое это может иметь отношение к его рабочей рутине.

– Взяток? За что?

– Например, за аттестацию.

– Мы аттестацию не проводим.

– Вы аттестацию не проводите. Но можете дать отзыв. Или рекомендацию.

«Э..?»

«Гарантийное письмо. Помнишь, нам прислали пакет документов в связи с нововведением? Скажи ему, что это делается только в ответ на формальный запрос».

– Меня ни о чём таком не запрашивали.

– Вы подчёркиваете, что не запрашивали именно вас?

– Нет, я подчёркиваю, что мне о подобном запросе не известно.

Привычным движением Демидов выхватил из стопки бумаг ксерокопию рукописного заявления и, не дав рассмотреть, вернул её на