Колдуны - Фигль-Мигль

Веня поплотнее сжал губы, но страшная военная тайна каким-то образом просочилась наружу.

– В клинике неврозов.

– Это ж куда нужно было ранить? – притворно удивился Вася. – Слушай, он-то мне не нужен, дело к Генриху. Генрих не захочет остаток жизни мыкаться по тайге и подвалам. Могу разрулить.

– Так-то оно так…

Веня моргает; ему хочется помочь и Васе, и Генриху, и всем тем, кто был на площади и кого он, по его мнению, своим отсутствием подвёл. С другой стороны, данные ему инструкции очень просты.

– Вась, ну как ты не хочешь понять! Ты же понимаешь! Мы все тебя знаем за правильного, по-человечески… Пожалуйста, не наседай.

«Это не то, что мы не чувствуем и не ценим его учтивости».

«Буквально этими же словами подумал. Дожмём?»

И чтобы завершить: едва ли не на следующий день захотела повидаться Петрова, и когда она встала навстречу нам со скамейки Таврического сада, её тяжёлые черты, словно оплавленные растерянностью, вызвали у Васи удивлённое замечание «Какая же она всё-таки безобразная». Бедная девушка! Наверное, впервые в жизни она не знала, что ей думать и делать, и привычное многим состояние должно было казаться ей первым широким шагом к старческой рамольности.

– Сказала: не буду мудакам ничего доказывать, для них это в любом случае лишний повод на тебе оттоптаться. Сказала: раз меня называют фашисткой, я и уйду к фашистам.

– Это к кому именно?

– …К скинхедам?

– Где она их найдёт? Нет давным-давно никаких скинхедов.

– Тогда какие-нибудь другие крайние правые. Мы в «Искре» всё время с ними боремся.

Я узнал о фашистах двадцатого века достаточно, чтобы понимать, что в двадцать первом слово использовалось исключительно как бранное, причём всеми сторонами.

– Хм. Ну ладно. Ты с ней что, перестанешь из-за этого дружить?

Таким вопросом Петрова очевидно не задавалась.

– Но это же Лиза! Какая из неё фашистка?

– Анархистка тоже так себе получилась.

– Квир-анархистка.

– Господи, ну разница-то в чём?

– В том, что мы будем с этим делать.

– Петрова, ты забываешь, что я как-никак государственный служащий.

– Но я помню. Это и хорошо. У вас есть возможности.

Слово возможности они произнесла со спокойной уверенностью. Вася развёл руками.

– Все думают, что у любых чиновников есть какие-то возможности. Что я могу вот так позвонить, попросить, пальцами щёлкнуть… Ну что я, по-твоему, могу?

– Запретить ей, – сказала Петрова с готовностью. – И проконтролировать.

– …Что сделать?! Ладно. Я всегда предполагал, что ты в душе тиранка.

– Диктатор.

– И знаешь, сколько вокруг меня таких диктаторов?

– …Надо различать. Я ведь не для себя.

– Нет, ты ошибаешься. Мне это не надо.

38

В большинстве своём люди просто устроены и живут очень простую жизнь: была бы шуба и баба Люба. (Как привязываются эти дурные присказки! Дима Пиар периодически звонил нам с заверениями в вечной преданности, звал в кабак, делился своим неистощимым запасом поговорок.) Именно поэтому возможен массовый психоз, когда простота душевного устройства становится причиной, по которой внезапный вызов порождает одинаковую реакцию в душах множества. Человек с клубком собственных тёмных запутанностей не пойдёт вместе со всеми на улицу только потому, что все идут, – все побежали, а вот внутри него не бежит, – от своей приватной паники не станет отвлекаться на общую; отыщет такие причины и следствия, которые никому другому в страшном сне не придут в голову, – станет, вот что следует подчеркнуть, таковые причины искать. Массовый человек причин не ищет. Ему на них указывают.

Члены Комиссии привыкли к постоянному присутствию ревизора, загрузившего несчастливый кабинет изъятыми у Лёвы делами, – и также привыкли молчать, не замечать, не видеть; столкнись кто-нибудь с этим невидимкою в коридоре (но почему-то никто не сталкивался), это было бы как в собственной комнате налететь на мебель. И ведь знаешь, где что стоит, пройдёшь с закрытыми глазами, но всё равно: впопыхах и с мыслями о другом кто не сокрушал вазу со столика или самого себя, если коварство являли шкаф или дверной косяк.

В любых, сколь угодно идеальных, бумагах при усилии можно найти то, что ищешь. Демидову и напрягаться чрезмерно не пришлось, чтобы обнаружить историю с маньяком. Дело так и осталось незакрытым, и по вине отнюдь не Вражкина.

Но документы говорят своим голосом, и Демидов, вызывая Лёву на интеррогацию, уже знал, куда и с какой силой бить, и аккуратно приготовил инструменты для пытки.

Лёва, со своей стороны, также приготовился и принёс нам подслушивающее устройство.

– Вот, – сказал он сварливо, – побудь свидетелем. Мне могут понадобиться доказательства.

– Откуда это у тебя?

– Беркутов одолжил.

– Можно было просто телефон оставить включённым.

– Телефон он попросит выложить на стол. Давай покажу, как пользоваться.

Так и вышло, что мы, оставаясь в своём кабинете, присутствовали при допросе, ничего не видя и потому с преувеличениями представляя выражение лиц, движения рук, взгляды, которыми инквизитор и его жертва обменивались.

Началось всё с долгой театральной паузы, и когда Демидов заговорил, разговор ещё долго шёл нехотя, тяжело и спотыкаясь.

– Это дело было открыто, – пауза, шелест, – двадцатого февраля текущего года. Последняя входящая… третьего марта.

– Я представил заключение. – Напряжённость в голосе. Вражкин не хотел выставлять виноватым своего непосредственного начальника. Главным образом потому, что прекрасно знал, что это не поможет.

– Жалоба, жалоба, контржалоба, справка от внутренних дел… – Поклацала клавиатура компьютера. – И всё каким-то загадочным образом упирается в свидетельские показания несовершеннолетних и лица с… особенностями психики… Даже вот журналисты уже пишут о несоразмерном давлении. Неудивительно, что вы так настаивали, чтобы дело было закрыто.

– Вы берёте факты у журналистов?

– Беру факты там, где их нахожу. Факты, – подчеркнул голосом, ровнёхонько, как карандашом по линейке, – а не домыслы.

– Ну так вот, у несовершеннолетних показания не брали.

Достойные друг друга бойцы скрестили мечи. Вражкин был на десять или пятнадцать лет младше и двигался легче; с другой стороны, он не был роботом, ему приходилось, рубясь, в то же время придавливать и скрывать чувства, тогда как робот ничего не чувствовал, даже охотничьего азарта. (Смешение метафор.)

– Официально – нет.

Томительные секунды, минуты… вновь спотыкающееся клацанье. Но Лёва, сам хорошо умевший взять измором, молчал.

– Кто вам заплатил?

Вражкин, если и удивился, не спросил «За что?». Быть может, этого вопроса он ждал. Быть может, техника допроса была той самой, которой и он прежде пользовался.

– Мне платит государство.

– Ольга Борк?

– Что Ольга Борк?

– В каких вы отношениях?

– Лично не знакомы.

«Действительно, интересно, а что с Ольгой Павловной стало. И почему она была одна?»

Ольга Борк исчезла из информационного пространства, а мы с Васей были слишком заняты и (допустим, речь только обо мне) недовольны, чтобы просить Шаховскую что-либо разузнать хотя бы через Сенечку. Я надеялся, что она сидит дома, как мышь под веником, пьёт ландышевые капли, пережидает. Или даже как ни в чём не бывало ходит на службу, принимает таинственный вид, ворчит – потому что вряд ли самые отчаянные приключения смогли бы научить Ольгу Павловну держать язык за зубами – и не догадывается, куда её завели тщеславие и глупость. Ох, как нехорошо.

Молчание, клацанье.

«Что он там всё