Колдуны - Фигль-Мигль

«Ну-ну-ну. Где имение, а где – наводнение».

«Вот сейчас реально закричу! …Пестун называется. То есть этот, даймон».

Увидев Васю на следующий день, Вражкин нашёл в себе силы извиниться, но я подумал, что, быть может, и сил никаких особенных не потребовалось, вежливые слова автоматически спрыгнули с языка, в то время как голова работала над планом спасения, а совесть молчала.

– Из-за чего ты вообще? Что он тебе сказал?

– «Что, если это я».

– «Если я» что?

Вражкин не говорил, а шипел.

– Ты совсем отупел, Васнецов? Не понимаешь? Кого мы ищем под лавками, сплетни собираем? – Он сжал кулаки. – Теперь, по крайней мере, понятно, что такого Павлов узнал, что его гасить понадобилось.

– Под какими лавками? Что понятно?

– Не изображай из себя идиота!

– Мне и изображать не надо, – сказал Вася, разобидевшись. – А что меня не от большого ума денигрируют, так это к вам вопрос, самым умным, почему вы не друг над другом куражитесь.

– …Я тебя не денигрирую, я побуждаю думать… Где ты слов таких нахватался.

Через пару дней мы пошли навестить Шпербера. Он лежал один в двухместной палате и смотрел в потолок.

– Знаешь, – сказал он, с трудом сосредоточиваясь, – эту фразу… был бы ты холоден или горяч…

«…Понеже тепл еси, и ни студен ниже горящ, изблюю тя из уст Моих. Откровение, глава 3, стих 16».

«И чего все они так любят Апокалипсис?»

– Знаю, что не знаешь. Неважно. В общем, как выяснилось, горячие меня… утомляют. То есть, конечно, сперва они привлекают, как всякая витальность. – Он сглотнул. – Но потом… довольно быстро… начинает болеть голова.

– Ну ничего, пройдёт. – Вася помялся. – Вы тут один, никто не раздражает дополнительно…

– Дедок лежал с черепно-мозговой, под утро помер, – рассеянно сообщил Шпербер. – Пройдёт, куда оно денется… Всё проходит.

– Лёва говорит, что вы сказали ему, что вы и есть Вождь.

– Сказал и сказал. Подумаешь.

– Но это правда?

Шпербер не ответил.

– Аркадий Иванович, но зачем?

– Зачем, действительно. – Он поморщился, пытаясь – и не преуспев – поудобнее устроить голову. – Чтобы контролировать. Намутить. Это не мой выбор. Я не самый страшный зверь в лесу.

– И как это связано с Правдолюбовым?

– Никак. С моей стороны, во всяком случае. Была мысль потопить под шумок… Но ты сам видишь, что получилось.

– Вижу, – с горечью сказал Вася. – Глаза бы не глядели.

– …Я тебе сильно задолжал. – Ему нелегко было говорить, больно смотреть, но даже Вася понимал, что это боль и неудобства исключительно тела. – Самому удивительно, как так вышло.

– Приятно, что помните.

– По мелочам, – уточнил Шпербер. – Там, сям – и вдруг накопилось. Готов расплатиться.

– А, ну ладно. С Лёвой, значит, теперь ровно будет?

– Ты просишь за Лёву? …Он меня чуть не убил.

– А вы его чуть с ума не свели.

Разными путями люди творят одно и то же зло. Что они при этом говорят – и даже что они при этом думают, ища себе оправданий или убежденные в своей правоте, – Бога не интересует. С точки зрения Бога, средства и есть цель.

– Всё-таки, Аркадий Иванович, что у вас в том гараже?

– Патроны, АК, опиум.

– …Опиум?

– Прикупил по случаю.

– …Значит, не скажете.

– Откуда ты вообще узнал?

– Увидел. Совершенно случайно.

– И теперь тебя мучает любопытство. А я ведь говорил.

Снаружи быстрый дождь очистил дороги и воздух, и деревья, газоны, тротуарная плитка – всё переливчато блестело. Воробьи, как ошалелые, вились у торгующей блинами палатки, на лету подхватывали крошки. Мы шли и пели: «Чижик-пыжик, где ты был? Шпербера за нос водил!»

40

Льва Александровича уводили как государственного преступника: в кандалах и с вооружённым конвоем.

Он был на удивление спокоен. (Да, держал осанку, но практически без усилия, за счёт настоящего, внутреннего спокойствия человека, уверенного в своём выборе, гордого своим выбором. Спокоен, свиреп и весел; и не раздавлен.) Мрачная ирония заключалась в том, что ареста добился Демидов – и за то, чего Вражкин очевидно не совершал, тогда как Шпербер слово сдержал и действительное преступление осталось погребённым между нападавшим и его жертвой. (Надолго ли?)

Фомин совсем сдулся.

– Вася! – сказал он, пуская слезу. – Василий Андреевич! Ты себя хорошо показал. Как надо показал, и не только мне. Не сомневайся – я не забуду. Когда всё уляжется, подумаем, как тебя в замы провести.

– …Ладно. Спасибо. Но, Евгений Петрович, Лёва ведь тоже… молодцом. Не стал… на других сваливать. – (Не стал сваливать на вас. И почему сваливать? Вы и были виноваты.) – Никого не подвёл.

Евгений Петрович запыхтел.

«А вот этого он тебе не простит. Нельзя намекать начальству, что ты его не одобряешь. Особенно если это моральное неодобрение».

«Сказать-то надо было, как по-вашему?»

«Зачем? Фомин Лёве помогать не будет, а мы ему молча поможем, другими путями. С креслом зама простись. Впрочем, не надо было и здороваться. Это всё пустые слова».

«А вы ведь знали, Константин Петрович, что всё этим закончится, и не сказали мне ни слова. Почему?»

«Потому что ты бы его пожалел».

«…Ясно. А я-то думал, что оказываю на вас облагораживающее влияние».

«Он стал опасен, Вася».

«Для кого?»

Шаховская подняла угрюмый взор от компьютера, хотела что-то сказать, досадливо дёрнула плечом и промолчала. Вася сел на свободный стул и стал разглядывать свои руки. Ну хотя бы ногти в идеальном порядке, подумал я. Если уж не голова.

«Что вы как на поминках. Не хоронить повезли».

«Разве только надежды».

«Надежды! Надежды новые народятся, моргнуть не успеешь. В этом добре недочёта нет».

– Кать, ты что будешь делать?

– Я увольняюсь.

Вася не поверил своим ушам:

– Как это увольняешься? Бежишь с поля боя? Не хочешь быть тем последним римским солдатом на бесполезном посту?

– Не вижу необходимости. – Шаховскую потряхивало от злобы. – Когда за честную службу вот так платят… Не нанималась в скоморохи.

– А Константин Николаевич что говорит?

– А что он может сказать? Он тоже устал.

– …И куда вы пойдёте?

– Для начала в никуда. «Кудиново» развивать будем. Валинскому теперь напишу всё, что думаю. Некоторых других приведём в чувство. Потом, может, война наконец начнётся. Давно пора.

– А как же стаж?

– Подотрутся пусть своим стажем.

– …А Небрат?

– Что Небрат? Вроде как выписали. Будет как новенький.

Вася помялся:

– Ты его бросила?

– Нет, это он меня бросил. Представляешь? – Её глаза загорелись гневом: опасные, свирепые глаза; и полюбить их можно до самозабвения, и бояться до дрожи. – Ну а ты?

– А я в отпуске с понедельника.

– Лучше всех в итоге устроился. Оно и логично. – Она встала, подошла к стеллажу с папками и прочим, порылась. – На, возьми на память.

Беркутов был не один. Беркутов сидел за столом, выпивал и закусывал в компании Владислава Юрьевича, Владика Пухлого – и из безобидной полудетской обзывалки это словцо на наших глазах в этот самый день заматерело в разбойничье рекло, как заматерел и преобразился сам Пухлый.

– А! – сказал Вася. – Теперь реально понятно. Ну ладно.

Беркутов благодушно махнул волосатой, звериной почти лапой.

– Давай, Васёк, устраивайся! Что это у тебя?

Вася, садясь,