Колдуны - Фигль-Мигль

– А между тем на одного из ваших инспекторов поступают многочисленные жалобы.

«А показал только одну. Если это вообще жалоба. Тем более на кого-то из нас».

«Ну это вообще!»

«Другое приметь. Раньше жаловались Фомину, а теперь сразу поверх Фомина куда-то в Москву».

– Полагаю, вы должны были обратить внимание на вызывающее вопросы поведение одного из коллег. В небольшом рабочем коллективе мало что остаётся незамеченным.

– Я не понимаю, о ком вы говорите.

– Нет, понимаете.

«Демидовы, создатели уральской промышленности. Жестокая, страшная семья. Внука Никиты Демидова казнили за отцеубийство. И, разумеется, раскольники. Первую православную церковь рядом с их заводами только через пятьдесят лет удалось построить».

«Это вы к чему? Думаете, опять родственник? В смысле далёкий потомок?»

«Может быть и нет. Но Бог шельму метит».

– Взгляните-ка, вот и на вас была жалоба. В прошлом году.

Взглянуть на жалобу он опять не позволил.

– На нас кто только не жалуется, – сердито сказал Вася. – Очередь можно построить отсюда до Литейного.

«Кто там может быть, Константин Петрович?»

«Разве что Беркутов».

«Но Беркутов свою жалобу забрал!»

«Ну так и что. Следы-то остались. Ещё ни одна входящая бумага не растворилась бесследно в воздухе».

– Вы ездили в феврале в Большеохтинскую гимназию. Что вам известно о происшествии с Гусевым?

Вася глубоко вздохнул:

– Первая Большеохтинская гимназия. Прямо так и называется. Что мне должно быть известно? Я подписал протоколы.

– Не глядя подписывали?

– Поглядел.

– Со всем согласны? Даже с обвинением молодого специалиста в ненадлежащем воздействии на подростков?

Вася вздохнул ещё разок:

– Всё в протоколе правильно. Мы поговорили со всеми, кроме детей. На это нужен специальный допуск.

«Не помню такого. Мы его почему не запросили?»

«Потому что я его только что придумал. Не волнуйтесь, Константин Петрович. Наверняка должен кто-то присутствовать от опеки, или родителей, или что там несовершеннолетним положено».

– И вы не спросили себя, почему на бумаге так гладко, а ответственность никто на себя брать не хочет?

– Не спросил.

– И зачем это понадобилось Ольге Борк?

– И это тоже.

«Константин Петрович, а ей понадобилось?»

«Здесь всеохватная какая-то интрига. Ты правильно делаешь, не торопись отвечать. Сперва посоветуемся».

– Вы с ней хорошо знакомы по прошлому месту работы?

– Моя непосредственная начальница. На прошлом месте.

– И вы с ней, разумеется, не поддерживаете отношений.

– Да она меня терпеть не может!

Ревизор моргнул. Ресницы и сами глаза казались сделанными из пластмассы.

– Хорошо. В это я верю. …А чью жалобу вы тогда проверяли?

– …Не помню. Это вообще не моё было дело. Мне поручили помочь коллеге.

– Льву Вражкину.

– Да, ему.

– …И вы продолжаете уверять, что ни о каких взятках вам не известно? И что между Вражкиным и Борк не возникло определённое взаимопонимание?

– Я не знаю!

– Нет, знаете. И не в ваших интересах это скрывать.

У себя в кабинете Вася рухнул в кресло, упёр локти в стол, а голову – в руки.

«Страшно мне… Константин Петрович, расскажите что-нибудь бодрое».

«Про великого князя Сергея Александровича?»

Упрямый, дерзкий, неприятный, он бравировал своими недостатками и всегда был готов дать пищу для злословия. «Прекрати разыгрывать царя», – написал ему Александр Третий, когда князь самодурствовал в Москве; но племянник уже не смел слать подобные депеши. Личная жизнь всех от него оттолкнула, Ходынка опозорила – но в твёрдости характера ему не откажешь. Он получал письма с угрозами и никому их не показывал. Узнав о готовящемся покушении, ни в чём не изменил своих привычек и только перестал брать с собою адъютанта. (Небезызвестного Джунковского.) Ежедневно в определённое время можно было видеть его выезжающим из Кремля – в одиночных санях, с кучером в белой бархатной шапке и с белыми вожжами… После убийства великого князя не было вывешено траура и никто из фамилии, кроме поэта Константина и опального Павла, не отважился показаться на похоронах, да ещё Дмитрий Трепов, только что переведённый из Москвы в Петербург (нелюбим, непопулярен, но признают, что он твёрд, что его скоро убьют), приехал из столицы и самолично возложил венок – а уж кому и бояться было, как не ему.

«Нет! Не надо сейчас упрямых и дерзких. Перед глазами таких достаточно».

«Про то, как Катков то ли впутался, то ли не впутался во французские парламентские интриги и что из этого вышло?»

«Да уж явно ничего хорошего, раз он с Ционом связался».

«Про Англию?»

«С чего вдруг про Англию? …Ладно, давайте».

Вот и произнесено это страшное слово. Читатель ждёт ужасов.

Немцы вечно стенали, что идейной, идеальной политики англичане не понимают: я вам о деле, а вы ко мне с убеждениями. У них со времён Ост-Индской компании сложился паттерн обращения с другими странами: вести себя как сущие разбойники, чью наглость чужая слабость только подстёгивает. Обманывать там, где не получилось отобрать. С одинаково честным видом и заключать договор, и отпираться от соглашения. Проповедовать свободную торговлю, но почему-то всё, ввозимое нами в Англию, обкладывать серьёзной таможенной пошлиной. Из-под носа Франции умыкнуть, стараниями Ротшильда и Дизраэли, контрольный пакет Суэцкого канала. («Вы его получили, мадам», – сказал Дизраэли королеве Виктории.) В турецкую войну Гладстон открыто говорил, что британский флот расположился наилучшим образом, чтобы в случае распада Османской империи захватить её лучшие куски. (Only Her Majesty`s ships are ships. All other vessels are boats… этот флот так сурово маневрировал то у берегов Греции, чтобы удержать её от вступления в войну, то у Дарданелл. Только по окончании войны у нас узнали, что Англия совершенно не была готова к войне, что страшные по величине и весу Армстронговы пушки тех грозных броненосцев разрывались одна за другой при учебной стрельбе, истребляя собственную прислугу.) Британские журналисты простодушно похвалялись, что на протяжении столетий все войны на континенте велись в интересах Англии и ею же были инспирированы.

Много бывает бед, когда сходятся изобретательный ум и мясницкое высокомерие. Как сказал Солсбери: «Если бы наши предки заботились о правах других народов, Британская империя никогда бы не была создана». К концу века они не только про себя думали, но и во всеуслышание говорили, что являются лучшей расой в мире и чем больше земель займут, тем лучше будет для всего человечества. Эта лучшая раса породила такие объяснения защитника пули «дум-дум», генерала Джона Ардага:

Цивилизованный солдат, словив пулю, понимает, что ранен и чем скорее ему окажут помощь, тем больше у него шансов на выздоровление. Он лежит на носилках и ждёт, когда его отнесут в полевой госпиталь, где доктор из Красного Креста перевяжет согласно правилам Женевской конвенции. Фанатичный варвар с примерно таким же ранением продолжает нападать, и прежде чем вы сможете объяснить ему, что его поведение является грубым нарушением общепринятых норм, он отрубит вам голову.

А где же во всём этом Россия? Как обычно – в углу, коленями на горохе. В Англии общественному мнению требуется иметь пугало. Раньше им были папа и католики, потом стали русские, и кто-то из английских же писателей замечал: для разжигания шовинизма Франция имеет Германию, Англия – Россию, США – Англию. И Англия с замечательным постоянством являлась