Колдуны - Фигль-Мигль

«Он может работать с документами из совершенно другого дела. Для психического воздействия».

«И получается! Мне это прямо по нервам».

– Ольга Борк дала на вас показания.

Вражкин промолчал.

– Вы пытались шантажировать её сестру.

Молчание.

– С другой стороны, учитывая общественный резонанс вокруг её предыдущих заявлений… Здесь уже не просто взятка. Здесь политика. – Демидов произвёл неопознаваемый шелест: сухими пальцами в перегретом воздухе? – Дискредитация.

Клац-клац!

Да, теперь всем было видно, что Лёву Вражкина не методом тыка выбрали в козлы отпущения. Кто-то разозлился, хорошо посчитал – может быть, просто посчитал, холодно и без какой-либо злобы, как видящий ходы игрок, – и двинул фигуру в сторону пешки, которой не повезло оказаться там и тогда или которая, может быть, заняла роковое место в силу собственных черт и обстоятельств, в пешках не предполагающихся, но сыгравших на руку шахматисту.

Всё это Лёва, долго не думая, приписал изощрённому коварству Шпербера.

Шаховская не снизошла с нами посоветоваться, а вот я бы сразу сказал, что её затея обречена. Выходной на заливе в компании друзей, или сослуживцев, или просто родни: что могло пойти не так? Но как друзья они уже были обременены множеством взаимных недовольств, в статусе коллег оказывались в крайне неловком положении, потому что один из них был отстранён и под следствием, а Шпербер и вовсе был посторонний; а то, что к этому примешались дальнее родство в случае Шаховской и Лёвы и связь (с растущим, как мы все увидели, напряжением) в случае Шаховской и Аркадия Ивановича, скорее вредило.

Вражкин дал согласие, но как чужой, как приглашённый гость, и подчеркнул это, поехав на своей машине. Он даже предложил Васе подхватить того прямо от дома, и Вася охотно согласился, рассудив, что ехать с Лёвой и слушать его злые жалобы (или ехать в полном молчании, что тоже было возможно) всё же меньшее зло, чем ехать со Шпербером и слушать его вицы[8].

День был с солнцем, и летящими облаками, и сильным ветром. Ветер бешено трепал придавленную тарелками белую скатёрку и сияющие прядки, выбившиеся (или выпущенные) из высокой причёски Шаховской. Я заметил, что вместо картонной посуды она взяла тонкие фарфоровые тарелки и настоящие бокалы; провизия и бутылки лёгкого белого вина лежали в изящной новой корзинке; декадент мог бы привязаться с замечанием, что лучше бы смотрелась корзинка, уже пережившая множество таких вылазок, потускневшая, потрёпанная, корзинка как знак и устоявшейся рутины, и счастливых воспоминаний. Вася поступил проще, сложив контейнеры с закусками в серую холщовую сумку. (Так как, чего готовим? спросил он меня накануне и, не дожидаясь ответа, развил бурную деятельность. Всё на мне, на мне, довольно бормотал он, разбирая свои припасы. Вокруг одни арийцы, котлет навертеть руки не выросли.)

Шпербер держался светски: ни взгляда, ни намёка, – но никто из присутствующих не верил его любезности. «Не он ли подкинул Шаховской идею пикника, – сказал я Васе. – Последний призыв к голосу разума». Вася согласился.

«А что? Запросто. Лишённые смысла препирательства укрепляют связь между препирающимися. Как это мы с вами говорим, Константин Петрович? Про какашки?»

«Cacatum non est pictum».

«Вот именно. Нагажено – не нарисовано. …Это совсем про современное искусство, правда? Надо Шаховской сказать».

Шаховская сидит рядом, заворожённо разглядывает свои гладкие смуглые ноги, поворачивая полусогнутую коленку то вправо, то влево.

«Да что ж это такое! Вася, не смотри».

– И вот это, – говорит Шаховская, ни на минуту себе не веря, – сперва сморщится, а потом вообще.

«Уши мне тоже заткнуть?»

– Васнецов, это бесчеловечно.

– Бесчеловечно, но ещё не скоро.

«Скорее, чем вы думаете».

«А вам, Константин Петрович, лишь бы не дать людям веселиться. Пришёл обер-прокурор и всё испортил».

Удивительно, но повсеместность полуобнажённой женской плоти привела к своего рода пресыщению. Вася редко обращал внимание на прелести мимоидущих женщин и девушек, а когда делал это, в нём скорее распутника или падкого на соблазн юноши проявлялся коннозаводчик. Он хладнокровно отмечал рост и стати и чаще ворчал, чем восхищался. («И куда длинноногие делись?.. все как табуретки. Сами крепенькие, ножки коротенькие, пупок наружу. …Вот у этой живот подкачан ничего так…») Я не знал, что с этим делать и надо ли, и молча терпел, уже и сам невосприимчивый к неприличию уличной летней моды.

Залив был красив, и я задумался, видел ли я его с земли иначе, чем в стихах Батюшкова. И гончих лай, и звон рогов / Вокруг пустынного залива… Взгляд с парохода давал совершенно иную перспективу.

– И что ты сделаешь? Да, что ты будешь делать, если я сейчас скажу, что Павлов сунул нос куда не надо и ты теперь суёшься в ту же щель?

Вражкин замер с тартинкой в руке:

– «Если»?

– Не вижу большой разницы.

«Он его дразнит. Не надо бы».

«Дразнит-то дразнит, но вам не кажется, что это правда?»

«Разом поставить под удар всю Комиссию ради того, чтобы свести счёты с человеком, тремя ступеньками ниже его в табели?»

«А если счёты он сводит с Фомой, а Лёва так, приятным бонусом?»

«У него нет таких счётов».

«Ну тогда с кем-то, кто Комиссию поддерживает. И не говорите, что ему это не по чину. Аркадий Иванович никогда себя не умалял».

– Есть поговорка на этот счёт, – сказал Вражкин. – Какая разница —

– Она матерная, – поспешно вставил Вася. – И мы её все знаем.

– Кто на адреналине, кто на препаратах, – промурлыкал Аркадий Иванович.

«Как вы думаете, Шаховская знает?»

«Поговорку?»

«Про то, как Аркадий Иванович с Лёвой обошёлся».

«Кто бы ей сказал?»

«Мы не говорили. Но Небрат мог».

«Зачем?»

«Похвалиться?»

«Он вышел из себя, избил неготового к драке. Вася, мужчины не хвалятся такими вещами».

«Дмитрий Андреевич Толстой вам, может, и не хвалился. А другие делают это направо и налево».

– И почему-то собственная безопасность ко мне мгновенно прицепилась. – Вражкин взял следующую тартинку и теперь разговаривал с ней. – Не иначе как совпало.

– А! Ты думаешь, это я их натравил? Нет, не я.

– Тогда кто?

Не в пример себе обычному, Шпербер неприятно засмеялся.

– Надеюсь, у тебя есть какие-то враги помимо меня? Так, для самооценки? – Он закурил и растянулся на песке, пристроив голову Шаховской на колени. – А может, это и не твои враги вовсе. И ты всего лишь удобный гвоздик – такой гвоздик, чуть торчит, так что за него удобно взяться… но ополчились в данном случае не на гвоздь, а просто хотят убрать доску или что там он держит… Ты бы что предпочёл? Или ты вообще не хочешь быть гвоздиком, а уж тем более таким, который не при делах… И ты не знаешь наверняка и можешь только гадать, и от этого тебе дурно… Смотри, мой Василий, – он потянулся потрепать Васю за холку, – до чего доводит гордыня.

– До Рима и почестей она доводит, – раздражённо сказала Шаховская. – И если выбирать, гордыня всегда предпочтительнее юродства.

– Глазами-то мы совсем другое видим, – сказал Вася. – Рим и почести на кармане у негордых и хорошо гнущихся. Вот даже Аркадий Иванович, – он покосился на Шпербера, – не так чтобы сильно преуспел.

– А я преуспею!

– Преуспеешь, – сказал Вражкин бокалу