Колдуны - Фигль-Мигль

Вася не на шутку всполошился:

– Ты с ума сошла. Не лезь в это болото.

– Но вы сами —

– Я просил слухи собрать, а не расследовать.

– Всякое расследование так и начинается, – резонно сказала Петрова. – Собрать, классифицировать. Посмотреть, что из слухов окажется фактами. А если не окажется, то почему именно такие слухи возникли. Кто их распускает. Зачем. Не волнуйтесь, я умею делать такие вещи.

– Именно потому и волнуюсь, что умеешь. Влетишь на всех парусах в гостайну или ещё что похуже. Давай ты лучше Генриха порасследуешь?

– А зачем его расследовать? Он человек из полпредства, вы же сами так думали.

Всё это было сообщено безмятежным тоном и как нечто общеизвестное. Вася сдался.

– Ладно, Петрова. Ладно. Ты всё-таки будь осторожнее. – И с некоторой надеждой: – Может, ты тоже чья-нибудь сестра?

– В каком смысле?

– В смысле наличия значимых семейных связей.

– Нет.

Она ограничилась коротким отрицанием, и в голосе её мы услышали предостережение – если возможно, говоря о Петровой, с какой-либо степенью уверенности предположить полутона и намёки.

– Кстати. Может быть, вам будет интересно. Очень много похвальбы насчёт проблем у вашей Комиссии.

– Подожди-подожди. Кто хвалился?

– При мне никто. Говорили, что, – она произвела в уме цензурное изъятие имён и примет, – один из людей Генриха радовался, что устроил Комиссии интеллектуальный теракт. Подложил бомбу в переносном смысле. Это правда?

– Да. Можно сказать, подложили. Если не бомбу, так свинью.

«Хвалиться ещё не значит сделать».

«Да; но кто бы это мог быть?»

«Из тех, кого мы знаем, первым на ум приходит Владислав Юрьевич. С обидой и возможностью. Но мы не знаем очень и очень многих».

«Точно! Он и про гимназию всё знает из первых рук. И Анне Павловне рад нагадить».

– Петрова, ну ведь ты знаешь, кто это! Скажи.

Она не сказала, но нам и без того было ясно.

Вражкин, которому Вася тут же пересказал эту часть разговора, не просто не поверил, но не счёл нужным вникать.

– Ты на заливе был и сам всё своими ушами слышал, – гневно сказал он. – Шпербер практически признался.

– Он тебя дразнит.

– Нет, он надо мной издевается! Посмотрим, как ему понравится на себя примерить. Поганый лицемер!

Это «посмотрим» едва не обернулось убийством.

Что бы ты, Вася, потом ни говорил, Лев Вражкин вовсе не чувствовал себя запутавшейся в паутине мухой и его поступки – логичные, продуманные шаги – не были лихорадочным трепыханием. Кто ж виноват, что не были и вдруг были? В нашем мирке Беркутов оставался единственным, к кому имело смысл обращаться за помощью, Вражкин не видел в нём того же полубезумца и минотавра, что мы, больше стихию, нежели человека, и даже если бы видел, скорее бы соблазнился его тёмной силой.

Допустим, я знал, что следовало проглотить гордость и идти к Шперберу, но у Лёвы ноги не пошли в буквальном смысле. Он верил, что именно Шпербер причина его бед, что Шпербер того и добивается, что Шперберу важнее многого, чтобы Лёва явился к нему в слезах, соплях и с повинной, – а то, что Шпербера в эти дни ели поедом собственные бесы и ему уже было не до забав и сведения мелких счётов, осталось за гранью его понимания.

Всё разрешилось буднично и быстро: Веня позвонил нам, мы передали его слова Вражкину. («Бандиты назначили встречу, – мрачно сказал Вася. – Не ходил бы ты».)

«Какие бандиты? Что ты имеешь в виду?»

«Это любимый фильм моих родителей, Константин Петрович. Если хотите, можем посмотреть».

«Я хочу, чтобы ты отнёсся к этому серьёзно».

«Куда уж серьёзнее. Пойдём с ним или следом?»

«Я не планировал куда-то идти. Мне вообще не нравится, что мы оказались втянуты в какой-то низкопробный фарс».

«Константин Петрович! Хватит меня это самое! Без того трясучка. Как будто я не понимаю…»

Он не договорил, сам себя оборвав, но и я прекрасно понял, чего он боится. Я сам боялся.

Сперва мы заплутали, потом ворота в очередной двор оказались заперты, и нам пришлось минут пять ждать случайного прохожего – и то повезло, в этих тесных пустых дворах можно было не встретить живой души годами; и да, я преувеличиваю, и нет, это было чувство настоящей пустоты, оставленности, как будто мы набрели на развалины среди песков когда-то пышной столицы, теперь – безымянные камни.

«Так. Направо, налево?»

Из каменного жёлтого, серого двора арки вели вбок и дальше; они всё появлялись и появлялись, ходы, ответвления, норы, и сердце уже ждало заклятой гробницы в конце пути, колодца с отравленною водой: бездонный колодец и не чёрный, но серый мрак в нём.

«…Коня или голову? Давай направо».

Направо открылся очередной безликий двор с тремя брандмауэрами. Два человека стояли напротив друг друга – идеально нарисованная в сухом воздухе картинка, поединок на фоне медленных сумерек. (Нужны ли эти подробности? Да, был северный летний вечер. Голубое небо, вылинявшее от жары, от избытка камня до пепельного цвета. Глухие стены. Мороз и оттепели проели в асфальте ямы, которые здесь никто не латал, и вновь в них проступили безымянные от древности развалины.) Мы были слишком далеко, чтобы разобрать слова, но видели прекрасно: и как Аркадий Иванович что-то говорит на ухо Лёве, и тот, сперва отпрянув, бросается на ненавистного врага, и как Шпербер легко, даже с каким-то презрением к этой лёгкости, его отталкивает; как Лёва падает, а его рука удобно находит увесистый обломок кирпича, и этот кирпич, словно только и ждавший подобного случая, летит, своей силой и волей, в голову Шпербера.

Вася споткнулся, а потом побежал.

Мы в любом случае опоздали. Либо одного несчастливо-прицельного удара оказалось достаточно, чтобы навсегда покончить с жизнью чужой и своей, и чему тогда могли помочь быстрые ноги и спешка, либо нам предстояло не торопясь приводить Аркадия Ивановича в чувство, потому что Вражкина, помертвелого и застывшего, не нужно было хватать за руки, укрощать, оттаскивать, Вражкин не попытался бы добить раненого, даже если бы сам себе скомандовал это сделать.

– Ты его убил! – Вася опустился на колени и приложил ухо. – Нет, дышит. – Он поднял голову, посмотрел на Вражкина. – Берись за ноги. Скорая сюда не проедет.

– Может быть…

– Может быть что?

«Хочет его здесь оставить».

«В смысле? Добить?»

«Нет. Просто, ты знаешь, оставить без помощи».

«То есть чтобы как-нибудь сам окочурился?»

– Лёва, да не стой столбом!

Лёва развернулся и быстро пошёл прочь.

«Как ты будешь объясняться?»

«Об этом подумаем на досуге».

«Тогда не мешкай. Ему нужен врач».

Приехавшие в машине скорой помощи молодые замученные врач и фельдшер (обе – девушки, слишком хрупкие для такой работы, но с уже многое повидавшими глазами) сноровисто осмотрели так и не очнувшегося Шпербера. Полицию решили не ждать. (Скорая смогла проехать совершенно с другой стороны, и неизвестно, почему мы так кружили и петляли, словно во власти важды, маны в этих чудовищных дворах.) Шофёр и не подумал выйти и помочь с каталкой, это сделал Вася, и потом, справившись, долго смотрел вслед огням этой скорой, бледным в прозрачном сумраке.

«Вы себя безобразно вели, Константин Петрович. Практически науськивали, вместо того чтобы ободрить».

«Но ведь ты справился».

«Справился! Вы как будто