Колдуны - Фигль-Мигль

И когда все поневоле засмеялись, это немного разрядило атмосферу.

– Ну нет, она этого не сделает.

– Сделает, не переломится, – задумчиво сказал Шпербер. – Всех нас когда-нибудь выстроят вдоль кремлёвской стены и расстреляют. А Екатерина Шаховская, идеолог, будет любоваться с трибуны. В боярской шапке.

– По телевизору посмотрю, – сухо и надменно сказала Шаховская.

Вася заинтересовался:

– А по телевизору покажут?

– Расскажут. Правильно расставляя акценты.

Они смеялись и перешучивались, но даже морской, такой сильный, ветер не мог до конца развеять – унести куда-нибудь в Финляндию – повисшее между ними отчуждение, с дополнительным и особым вкладом от каждого: раздражение, ненависть, тоска; и, как сказал Шпербер, «все эти вещи, которые трудно сказать и легко сделать».

– …Не наоборот?

– Нет.

Потом Шаховская стала рассказывать о своих посвящённых литературе постах в «Телеграме», и Вася немножко задремал.

Именно эстетику-то приличествует во времена неподвижности быть за движение, во времена распущенности за строгость; художнику прилично было быть либералом при господстве рабства, ему следует быть аристократом при демагогии; немножко libre penseur при лицемерном ханжестве, набожным при безбожии…

– …А что я могла сделать? – продолжала говорить Шаховская. – Только высмеять его. Заметили вы или нет, он не выносит, когда над ним смеются. То есть это вообще мало кто выносит, – Шпербер показал на неё пальцем, и она хлопнула его по руке, – но у Валинского просто голова отказывает. Он может такого наговорить, что годами будут припоминать. А на чём его высмеешь? Факты он знает, пишет грамотно. – Теперь уже она показала пальцем на Васю, и напрасно. – Ну, попался наконец, ляпнул глупость про «Монархическую государственность».

Она замолчала.

– И тогда ты тоже ляпнула, – предположил Вражкин, отвлекаясь от своих скорбных дум.

– Ну, оговорилась. В конце концов, какая разница, кто написал – Тихомиров, Победоносцев… Они оба скучные, да и не в этом дело. Я эту книгу читала… когда-то… а Валинский – нет!

– …Ты не проверила?

– Я проверяю, когда сомневаюсь, – раздражённо сказала Шаховская. – Но ошибки делаются, когда человек уверен. Понимаете? Если он уверен, то зачем полезет проверять?

– А после оно и всплывает.

– После и всплывает.

– Вот как сейчас.

– Да хватит уже! Я извинилась.

– …Когда?

39

Спорь до слёз, а об заклад не бейся.

Правдолюбов вернулся на коне; всё было прощено и забыто. Нелегитимные проявления народного гнева укрепили в глазах власти его собственную рассыпающуюся легитимность, так что правы оказались прозревавшие интригу конспирологи. Не слишком ли тонко и смело для нашего губернатора? Наш губернатор, в наших глазах, давно был куклой-перчаткой на чьей-то – вот здесь эпитет заслужен – смелой руке; мы, город, отказывались верить в самостоятельность его преступлений; так что нет, не слишком. Потому что не для него.

И логику властей нетрудно понять: сегодня пришли с чувствами, завтра придут с протестом; пусть сидят по домам.

А мелкие события, житейская, как кажется потом, шелуха шли своим чередом. В жаркий июльский день Вася подошёл к окну кабинета, и мы увидели, как из подъезда дома напротив выходит Петрова с картонной коробкой в руках. Из незакрытой коробки торчали бумаги и знакомое растение тянуло приободрившиеся за лето листья.

– Что это? – Он потянулся за телефоном. – Петрова, у вас что, пожар?

Чтобы освободить руки, Петрова поставила коробку на асфальт, и сверху в неё тотчас бросили (и попали) бумажный комок.

Петрова подняла его, развернула и принялась изучать. Следующий комок попал ей в затылок.

– Уходи оттуда! – воззвал Вася. – Я сейчас!

Я внутренне поворчал, но не спорил.

– Вношу разлад в коллектив, – сказала Петрова в ответ на вопрос, за что её уволили. – И я понимаю, что со мною может быть трудно. Но как можно было сказать, что я не разделяю общих ценностей? Я пришла с теми же ценностями, с какими ухожу. Раньше их никто не ставил под сомнение.

– Так, может, это у них ценности изменились?

Петрова посмотрела по сторонам. Мы сидели у ограды Преображенского собора, и шум листвы над нами перекрывал шум города.

– Это ценности, Вася, – сказала она терпеливо. – Это не дизайн офиса, или одежда и обувь, или даже собачка.

– Правильно. Офис обновить будет дороже. И заметь, ценности почти всегда требуют каких-то проявлений в одежде. – Он неодобрительно посмотрел на красные кеды Петровой. Оторочка и шнурки были синего цвета. – В общем, вывели тебя на чистую воду.

Петрова молча отвернулась. Склонившись над коробкой, она стала перебирать свой скарб. (Убогий скарб, просится эпитет; но это были ладные, подобранные друг к другу вещи, приводившие на ум чемоданчик опрятного мастерового: широкие тетради в твёрдых переплётах, разноцветные карандаши и маркеры, простая белая кружка. И всё же что-то жалкое и трогательное было в этих изгнанных вещах; поверженные вещи, печальная Петрова – их было жальче, неведомо отчего.)

– …А в том, что доносы пишешь, тебя не обвинили? Нет? Всё впереди. – Вася беззаботно болтал, в то же время отчаянно соображая, как развеселить и помочь. – Что ты теперь будешь делать? Хочешь, я поговорю с Шаховской, у неё остались связи в журналистике?

«Ты ещё попроси Беркутова взять её в Комитет по печати!»

«Хорошая мысль. Или в “Традицию”. Константин Петрович, это всегда была такая банка с пауками?»

Ах, вечные истерики и дрязги журналистов. Когда умер Катков, его смерть совпала с истечением двенадцатилетнего контракта на «Московские ведомости», и война претендентов всем нам, от меня до министра двора Воронцова-Дашкова, добавила седых волос. Вдова подала прошение государю, но вдову не желали сотрудники и Пазухин, считавший, что едва ли благовидно для правительства вознаграждать вдову за заслуги мужа такими кривыми путями. Сотрудники газеты довели до сведения читателей, что если и «погас светильник», то «отражения его остались», и что эти отражения суть не что иное, как они, но перессорились уже внутри редакции, в которой кто-то хотел коллегиального правления, а кто-то – быть единоличным диктатором. Претендентов со стороны было столько, что в просторечии мы делили их на претендентов и малых претендентов. Никто из них не казался бесспорным хотя бы для простого большинства: против Черняева были Делянов и Островский, против Циона, которого поддерживал Делянов, – Мещерский и сам царь; против Гилярова-Платонова – я; против Мещерского – все. (И как раз удачно подоспел скандал то ли с горнистом, то ли с барабанщиком, что у партизан князя Мещерского, хотя и принуждены они были умолкнуть, вызвало вполне понятные подозрения.) Феоктистов встал на сторону членов редакции. Пришлось устраивать частное совещание на квартире Михаила Островского, и сам Островский, Делянов, Вышнеградский, Феоктистов, я и государственный контролёр Сольский потратили часы на согласование предварительной кандидатуры, но через две недели, уже в официальном заседании министров, всё пошло снова-здорово. Мне было почти всё равно, а Вышнеградский бился, аки лев, за интересы казны, заботясь не о главном редакторе, а об условиях контракта, но остальные взбунтовались. И то сказать: «Московские ведомости» не были частной собственностью, издавались под государственным гербом, доверялись всегда лицу по выбору правительства; приобретя при Каткове европейское значение, давно перестали быть просто газетой.

Петрова встряхнулась:

– Спасибо, не надо. Сперва мне нужно довести до конца расследование.

– …Расследование?

– Ну как