Колдуны - Фигль-Мигль

помехой во всём, что касается России. Это всегда было секретной, необъявленной войною, турниром теней; после злополучных слов Павла Петровича о походе на Индию – а Индия для Англии это такая мозоль, которую нажать – хуже, чем ногу отрубить, – неприязнь и страх перед Россией засели в англичанах навсегда.

Российская империя ответила старанием задобрить, карикатурными образами англоманов и фантастическим романом князя Одоевского, в котором англичане продают свои острова с публичного торга, а Россия их покупает.

«А сами они куда денутся?»

«Видимо, перепишутся в русских».

«В ислам они перепишутся, если всё будет идти как идёт. Вы, небось, и не думали, как оно обернётся».

«Я думал, что начнутся века безбожия, но чтобы так… ты прав, не думал. И Леонтьев, которого вы записали в пророки, не думал. Бедный, глупый Джон Буль…»

«Такое чувство, что они вам нравились».

«Да, многие англичане. Как люди. Какое это имеет отношение к Британской империи? Пойми, если ты империя, есть вещи, которые ты не можешь не делать. Как будто и нам были так уж нужны эти пресловутые славянские ручьи в русском море».

Поближе узнав славян, многие изменили славянофильству. Международный щебень, как величал славянские народности генерал Фадеев (лишь тот имеет право на отдельное существование, кто выставляет полмиллиона солдат), внезапно ощутил себя, по любимому выражению Ольги Павловны, акторами. И когда это славяне были нам в пользу? Россия для них – дойная корова и только. Всеми своими пожертвованиями мы только утвердили недоброжелательство и неблагодарность соседа, когда на распростёртые объятия эти братья отвечали завистью, коварством, зложелательством, и никому из их политических людей нельзя было верить: все прохвосты и мошенники.

А Восток, с его жадностью, отсутствием принципов и каждодневной переменой в мыслях? Зачем нам были, спрашивается, политические проблемы православного Востока? Русская духовная миссия в Иерусалиме десятилетиями ютилась где придётся; всё было захвачено греками, и те не желали делиться. Презрение греков к арабам-христианам – этим забитым, ужасающе бедным людям, – их отношение к нам как к ещё одному варварскому народу, жалкий страх потерять самовольно присвоенные доходы от преклонения в Румынии, Бессарабии, Валахии, почему и греческие архиереи не одними устами, но и всем сердцем молились за врагов наших, когда в 1854-м Вселенский Патриарх по повелению султана извитийствовал молитву, в которой у Бога испрашивалась победа для турок. И святогробские: эгоизм, корыстолюбие, безверие; интриги и каверзы, распущенность нравов, нежелание учить тех же арабов хотя бы грамоте —

«Константин Петрович, но вы же сами рассказывали про Палестинское общество. Я бы даже сказал, похвалялись. И стипендии православным арабам? этот, как его, Пантелеймон Жузе?..»

«Вот и выучили на свою голову».

Покончив с допросами, Демидов сообщил Фомину, что продолжит расследование, и удалился в неизвестном направлении. Фомин, осунувшийся и притихший, прошёлся туда-сюда по коридору – его владения! здесь всё его и под ним, примерещилось, верно, хозяйничанье чужого человека с палаческими полномочиями – и исчез в своём кабинете. Ах нет! нельзя будет забаррикадироваться ему столом и папками; не в силах Вероники Николаевны, пусть даже падёт она на своём посту геройской смертью, защитить принципала от унижения. Сотрудники Комиссии, сверяя впечатления, перешёптывались по углам – да кто же скажет правду, кто признается, что угрозы пластмассового человека вынудили предать товарища, признать напраслину за непреложную данность? Мало кто понимал, что Вражкин, пусть о нём и старались уже думать как об искупительной за всех жертве, будет только первым.

Это был крах – и так ли важно, действительная борьба с лихоимством привела к расследованию, или расследование было предлогом в борьбе с Комиссией, или даже окажется оно одним из ходов, в целом малозначащих, в большой и сложной игре интриг вокруг поста петербургского губернатора: могущество Комиссии – достоинство Комиссии! – были поставлены под сомнение.

«Ну прям крах. Или мы не Акторы?»

«…Надо разузнать, что в этой гимназии происходит».

«Смотрите: у них на сайте другая фамилия у директора. По-тихому поменяли. Оказывается, ещё в апреле. Вот фотка. Это не Сенечка. Узнаёте? Нет. И я не узнаю. Ничего, Константин Петрович, выкрутимся. С Божьей помощью».

37

Когда Беркутов говорил: «От души», это звучало латинским ex animo (а там уже недалеко до щедринского «Сказал – и меня стошнило»). Время и привычка подействовали, или на ум пришла новая хитрость, но он включил Васю в круг клевретов, клиентов в римском смысле, и при каждой встрече заботливо угощал и спрашивал, не «подогнать» ли портного, стоматолога, билеты в оперу. И Вася, как та лиса из басни, сперва обмирал от ужаса, но со временем осмелел настолько, что попросил адрес пасечника, изготавливавшего какой-то особый мёд. (И мы за этим мёдом поехали.)

На этот раз small graces в программе не значились.

– Договорились, блядь, по рукам ударили! – Беркутов хрипел и сипел, и трубный звук сморканья превращал обеденный стол в поле боя. – Как будто даже покивал такой, весь понимающий! И чем он сейчас, по-твоему, занят?

Вася всем телом дал понять, что не имеет ни малейшего представления.

– Ищет, кто бы честно дал показания! – Беркутов непристойно дёрнулся, изображая честность. – Я ему оптом предлагал свидетеля, показания и орудие убийства – так нет, надо, видите ли, настоящее! Со всеми бородавками!

– Да. У него есть предрассудки.

Беркутов загоготал:

– Так оно, значит, называется? У меня нет времени на его закидоны! Как только определятся с Правдолюбовым, ничего будет не переиграть.

– Ещё не определились?

Беркутов пожал плечами:

– Мне не доложат. Всё по слухам, по косвенным – как, знаешь, палец слюнить на ветер. Да ну, бля, что они могут знать?

– …А что про Правдолюбова говорят?

– Да что, бегает в Москве по коридорам, заносит. Хотя мне один перец сказал, что не всё однозначно, есть недовольные. Тебе-то оно зачем, взрослые разговоры послушать? Вот Лёва твой лез ко взрослым, лез, и погляди, куда это завело.

«Он его боится».

«Боится? Но почему?»

«Потому что не понимает. Потому что для него естественно покупать свидетелей вкупе с орудием убийства. Он не верит в чужую честность, видит в ней только фасад и гадает, какая хитрость и гадость за тем фасадом. Сейчас это в нашу пользу».

– …Тогда Правдолюбову от мятежа пользы больше всех. Его теперь назло не поменяют.

Беркутов кивнул:

– Есть такое мнение.

«По латыни два алтына, а по-русски – шесть копеек».

«Алтын разве латинское слово?»

«Нет».

«Понял».

Вернувшись с обеда, мы наткнулись на лестнице на Шаховскую и Вражкина (его временно отстранили, но на службу он приходил), которые открыто ссорились, переходя от криков к змеиному шипению. Увидев Васю, Вражкин резко умолк, развернулся и побежал вверх по лестнице. Вася посмотрел ему вслед.

– О чём вы говорили?

Шаховская фыркнула:

– Прощупывает почву перед крестовым походом. Ищет союзников. Ведёт торги.

– С тобой?

Она от души рассмеялась:

– Это же Лёва. Он понятия не имеет, что происходит у людей в жизни, – и чем к нему ближе, тем меньше. Пока не скажешь открытым текстом. Просто мозги не умеют в этом направлении.

– Нельзя сказать, что вы с Небратом так уж афишируете.

– Но ты вот, например, догадался. Или Победоносцев. Да, кстати, Константин Николаевич спрашивает, не хочет ли он дать тезисы для нашего