Колдуны - Фигль-Мигль

становилась толпа. Мимо нас с воплями пронеслись подростки на самокатах, но я уже видел тот предел, где им придётся спешиться. (И как ужасно, подумал я, должно выглядеть поле битвы, залитое вот таким беспощадным солнечным светом.)

«А где же полиция?»

Вася повертел головой.

На полукруглой площади и у самой ограды парка уже образовалась толпа, но в закрытом для автомобилей проезде пропилей, там, где обычно стояла дежурная машина ППС, было пусто.

Рядом с нами, чирикая на своём загадочном языке, проталкивалась вперёд стайка подростков. Вася уцепил отставшую на пару шагов девчонку с чудовищно накрашенными круглыми восторженными глазами.

– Чего ждут?

– Саша Гроул приедет! Автографы давать!

Она вывернулась и отскочила. «Да ладно!» – сказал Вася ей в спину.

«Саша Гроул на площади Пролетарской Диктатуры. Угореть. Что здесь раньше-то было?»

«Площадь».

«…Чувствую, самое время рассказать вам о Саше Гроуле».

Я содрогнулся.

«…Мне кажется, в общих чертах я уже понял».

«А понять, Константин Петрович, нужно капитально. Потому что Саша Гроул – не просто там пися и инфлюэнсер, каких пучок на пятачок. Он создаёт тренды. Он сам по себе тренд. Из-за него с моста прыгают. Татуировки набивают. Смотрите, сколько здесь школоты».

Но не только. Группки пожилых небогато одетых женщин нерешительно топтались подальше от молодёжи.

«А вот эти школотой были полвека назад. Куда они так снарядились?»

«Тележки-то? Верно. Не складывается».

Мы вошли в парк.

В ухоженном молодом парке, с его фонтанами, с его широкими и низкими коричневыми деревянными скамейками, ещё оставалась обычная гуляющая публика – парочки, студенты на траве, няньки с детскими колясками, – но многие начинали что-то чувствовать и тянулись на выход.

Не в первый уже раз пришлось мне заметить, как неузнаваемы становятся знакомые места, когда деревья разрастутся, или их вырубят, или заросли сменят ухоженные клумбы, и на их фоне все те же дома принимают иной облик; так и перед Смольным был не тот сад, который существовал на моей памяти, этим деревьям не было и века, центральная аллея вдвое сузилась, фонтаны и пропилеи появились, да и сам парк как будто сдвинулся и встал поровнее.

На входе в Смольный всё было заперто: зелёные железные ворота, обе калитки по сторонам ворот. Двор за воротами стоял пустой, как вымерший. Вокруг припаркованных на служебной стоянке автомобилей нехорошо бродили мутные личности с рюкзачками.

«И начнут, как всегда, с автотранспорта!»

«Ладно. Позвони доложись, и пойдём отсюда».

Вася доложился, и Фомин сперва сказал: «Хорошо, возвращайся», а сразу после: «Нет, потрись там, порасспрашивай. Вражкина нашёл?» Телефон Вражкина был отключён, телефон Сигаретки был отключён; и всё сильнее пекло солнце.

«Константин Петрович?»

«Нужно занять стратегически выгодную позицию. Чтобы иметь пути отхода».

«Отхода куда?»

«Откуда. Из давки».

«А, ну это-то. Сбежать мы всегда успеем».

«Из толпы так просто не сбежишь».

Вернулись, не заходя в парк, к площади.

«Смотрите!»

Генрих шёл в окружении поджарых, пружинно сжатых парней: все при оружии, с замотанными пёстрыми платками лицами. Этим пути назад уже не было; так они разочли и сами и были теперь как во хмелю, как в лучшей своей мечте; но эти же хмель и мечта разорвали для них связь с реальностью, с этой площадью, которая только по виду оставалась для них городским пространством, с людьми на площади, ещё остававшимися в прежней жизни; со всем, что было и чего вот-вот не станет – и что появится, в прежнем виде, чуть погодя. Это они исчезнут, как проходит хмель, и забывается, развеявшись, сон.

«Можешь не щуриться, наших знакомых среди них нет».

На углу стоял, ни во что не вмешиваясь, наряд штурмовой полиции в полном облачении: шлемы и дубинки. Рядом штатский в костюме и кедах пил кефир из белой пластиковой бутылки.

«Узнаёшь?»

«…Подполковник из ФСБ, который при Небрате. Или это Небрат при нём? Как его?»

«Дмитрий».

Генрих на ходу отсалютовал командиру. Тот не шевельнулся, но пара дубинок за его спиной ответно поднялась.

«Вот ответ на вопрос о силовых структурах. Им приказано наблюдать. Довольно. Возвращаемся».

Не пройдя и трёх сажен, мы наткнулись на Ольгу Павловну.

Ольга Павловна уже не понимала, ни где она оказалась, ни что происходит. Несчастный безумец Мурин сказал бы, что она не совладала с вызванными ею же демонами и – как это у них называется, чары, морок, заклятие? – утратила власть и над ними, и над собой. Она стояла на каком-то ящике, и сгрудившиеся вокруг неё люди зачарованно внимали её повести о Вызовах и Акторах. Я поискал и не нашёл барсука Сенечку: сейчас его лояльность и крепкие плечи пригодились бы как никогда.

Потому что слушатели, постепенно осознавая, о чём толкует оратор, всё сильнее раздражались. Это были обычные подростки, пенсионеры, прохожие: диковинного зверя дворянина они порою видели в телевизоре, как в клетке, или (это касалось пенсионеров) на редких встречах районных администраций с населением. Как водится, реформа шла своим путём, жизнь – своим, никто не предполагал, что они встретятся. Теперь, внезапно и в неподходящей обстановке, обыватель слышал речи силы, но видел немолодую женщину, сильно накрашенную, разодетую и – что самое в этом случае главное – беззащитную.

«Давайте-ка её отсюда выведем».

«Давай попробуем».

Конечно, мы опоздали.

Первая брошенная бутылка была пластиковой и пустой, вторая – пластиковой и наполовину полной. Получив свою долю тычков, Вася протолкался к импровизированной трибуне и протянул руку.

– Ольга Павловна, скорее!

Ольга Павловна с трудом сфокусировала взгляд:

– …Васнецов? Что ты здесь делаешь?

«Ну нашла, что спросить первым делом. Из жопы тебя вытаскиваю. Константин Петрович, помогайте».

«Хватай и тащи. Буду тебя по мере сил подбадривать».

– Что это? Ты меня ударил? Как ты смеешь драться, негодяй!

– Это не я!

В толпе свистели и, видимо, распускали руки, и Ольга Павловна вопила: «Куда ты меня тащишь» – и отбивалась, а Вася, пытаясь уберечь лицо от её ярко накрашенных ногтей, шипел: «Скорее, они вам голову оторвут». Я не то чтобы начинал раскаиваться – не могли же мы, право, бросить женщину толпе на растерзание, – но благодарности за доброе дело не ждал.

– Это мой народ! Меня любят!

– За что им вас любить?

– Я о них забочусь!

В благодарность за заботу ей в спину тут же прилетел вырванный с травою ком земли.

– Смотри, куда идёшь!

– Дайте я вам хоть такси вызову!

– Ох, да отстань ты от меня!

В относительно пустом переулке Вася остановился. Ольга Павловна изо всех сил оттолкнула его и бросилась прочь.

«Ненормальная!»

Сзади его сильно дёрнули, и Василий Андреевич тяжело приземлился задом в цветущую сирень.

– Барыня вышла в народ, народ оказался не тот.

– Дима!

– Ага. Ну наконец-то меня рады видеть.

– Что здесь вообще происходит?

– Оно самое. Предупреждал же.

Диме Пиару, не столько растерянному, сколько озадаченному, подбитый глаз и травяные пятна на светлом пиджаке придавали вид ненужного на баррикадах агитатора.

– …Что-то и ты нерадостный.

– Не в то горло пошло. Что мы, рехнулись, весь город на улицу выводить. Да город бы и не вышел, тоже не дауны. Сто двадцать человек, как обычно: флажки, плакатики. Плакатики видишь? И я не вижу. А гранатомёт видел, реально.

– …Ты хоть знаешь, как