Колдуны - Фигль-Мигль

– Живое Подкрепление Моих Слов! – сказала она. – Немножко повозиться с газеткой, немножко потереться подле Структур, ничего и нигде толком не сделать и воображать себя в Авангарде! Всюду протолкнули! Это такая семья, которая Проталкивает! Не удивлюсь, если обнаружится, что на чём-то они Фомина Очень Крепко Держат!

– За что-то, – поправил квадратный. – Я Катькиного отца хорошо знаю.

Поправка была наготове и у побледневшей Шаховской.

– Подтверждение, а не подкрепление, – сказала она. – Подкрепление вы получаете из других источников. – Она посмотрела на квадратного. – Привет, Сенечка. Не замаялся в шакалах?

Квадратный только тяжёлой башкой мотнул, без слов давая понять, что с выбором животного для сравнения Шаховская промахнулась. Но Ольге Павловне такой минимализм был недоступен. Она открыла рот и со скоростью механизма поведала всем собравшимся, что ждёт Шаховскую и её ближайших родственников в недалёком будущем.

– Вы, Ольга Павловна, конечно, сучка, – ласково сказала Шаховская, – но неизобретательная. Два притопа, три прихлопа. Чувствуется порыв, но лёгкости нет. И техника… всё так предсказуемо. Так… среднестатистически. Флюиды-то, наверное, проще ловить специальным органом. Не знаю. Закрадываются подозрения. – Она кивнула подкравшемуся подозрению, обменялась с ним удручённым взглядом. – С этим надо что-то делать. Хотя бы из чувства сословного самоуважения.

Точными, быстрыми ударами – ей-то в изобретательности было не отказать – Шаховская вгоняла гвозди в гроб своей карьеры. Не так губительна репутация злоречивого и неуживчивого человека, как слух о его высокомерии, о том безразличии к мнению, что не даёт посоветоваться хотя бы с рассудком.

Ещё раз, с чувством: я не имею иллюзий касательно среднего русского чиновника. Ольгу Павловну поздно было воспитывать, а муштру она уже прошла – и не в той школе. Её пол, эта ужасная gens muliebris, огадил черты и изъяны, хмуро терпимые в мужчине. Злоба – и я готов признать, что в злобе нашей прежней начальницы не было ничего гомерического, – с каким-то уж совсем непристойным вывихом разевала пасть; склочность и мелочность превращались в картинки из бестиария – словом, в любое описание Ольги Павловны настойчиво просились прописные буквы (а то и буквицы), столь любимые ею самой.

Имя им легион и это и есть твоя армия! С ними бессмысленно бороться и опасно делать вид, что их нет; мытьём и катаньем их заставляешь работать, когда они смеются потихоньку в рукав – собственное начальство доведя одних до слёз, других до бешенства. Даже революция не может уволить эту орду поголовно.

Теперь уже никто не мог двинуться с места. Смешная сторона этого стояния на реке Угре заключалась в том, что никому оно не было нужно. Скандалы липнут, скандалы оставляют следы; у скандалов есть неприятное свойство проникать, пылинкой и запахом, в самые неожиданные места, в такие кабинеты, обитатели которых существования пыли не признают. Даже Шаховская должна была понимать, что прилюдная перепалка с Ольгой Павловной украсит её бубенцами и перьями, которые не превратит в лавровый венок никакая победа.

Открыли высокие двери, и публика потянулась в зал. По пустеющему фойе полетели сквозняки. Вместе с ними улетучился боевой задор новых дворян.

Заседание прошло без сучка без задоринки. Много говорили о вызовах и ответственности, и чем больше говорили, тем больше оставалось несказанного. Вспомнили былые сияющие имена – и каждое такое имя с каждым повторением теряло в блеске. Поклялись в верности традициям – и почти можно было увидеть, как традиции, неловко, сконфуженно переглядываясь, жмутся в углы. Потом вошло, избоченясь, «патриотическое воспитание молодёжи», и самый воздух потяжелел.

«Чем больше про скрепы, – сказал Вася раздражённо, – тем выше вероятность, что у нас отберут загранпаспорта. Вы часто за границу ездили?»

«Разумеется. В Германию на воды. В Англию несколько раз. Всего не упомнишь».

«Вот видите. Для вас это разумеется. А меня того и гляди на цепь посадят. Зачем? Думают, что от этого громче загавкаю?»

«Надо полагать, есть резоны. А ты куда собрался?»

«Ну куда все на длинные праздники ездят? В Париж».

Ничего не изменилось.

«А в Грецию ты не хочешь? Мы могли бы заглянуть на Афон. Конечно, эти греческие монахи… греки, знаешь ли, монахи или нет, ненавидят всё, что идёт мимо их кармана. И такие спесивые…»

«Вот-вот. Греческие монахи нам совсем ни к чему».

«Тогда на Святую землю? Я тебе рассказывал про Палестинское общество? Ведь это благодаря мне оно появилось. Не следовало, конечно, отдавать его Сергею Александровичу, но какое у нас общество без великого князя».

«Палестина? Там же бомбят!»

«Побомбят и перестанут. Помнишь, как у Карамзина? Мой дух! Доверенность к Творцу! Разумеется, не помнишь. Чему вас только сейчас в школе учат».

«…Пушкин-Лермонтов-Гоголь. Лев Толстой».

«Ломоносов-Державин-Карамзин давали меньше поводов для кривотолков».

«Успокойтесь, мы их вообще не толковали. ЕГЭ сдал – и привет».

Вася огибал Беркутова по широкой дуге, а окончилось тем, что оказался с ним бок о бок над писсуарами.

Беркутов был настроен благодушно.

– Что, малой, – сказал он, – видишь, как оно сложилось. Складно сложилось. Кердык Аркашке. Я тут ни при чём.

Вася смотрел прямо перед собой и боялся двинуть головою или глазами.

– Мне как голос был: потерпи. Идёт твой красивый по своей свободной воле в яму прямой дорожкой, подтолкнёшь сейчас – ещё неизвестно, куда он отскочит. Нет, свободной волей – это всегда надёжнее. Это такая петля на шею… Не снять. Чего жмуришься? Язык проглотил, доходяга?

– Да.

– Ну, в чём-то и правильно. – Беркутов обстоятельно стряхнул и застегнулся. – Теперь, даже если и выберется, всё равно клеймо. И костюмчик испачкан: то ли говно, то ли грязь из канавы… Не забывают про такие пятнышки. Он сам теперь не забудет. Как думаешь?

– Не думаю вообще.

– Правильно снова. Меньше надо думать и больше проявлять сознательности. – Он перешёл к умывальнику и долго, сосредоточенно мыл и после сушил руки. – Куда пошёл?

– Меня ребята ждут, – сказал Вася не оборачиваясь.

– И не хочешь узнать про своё будущее?

Пришлось обернуться.

– Что не так с моим будущим?

– Зависит от того, с кем ты его свяжешь.

– Вроде как с Фоминым связал. Ну и с родиной.

– Родина – дело хорошее. Пока не начинает кувыркаться на международной арене.

– Да при чём тут международная арена?

– Это всё цирк, – сказал Беркутов. – Грета Тунберг.

– Что Грета Тунберг?

– Да политика. Партии, дебаты, европарламенты всякие… Всё на уровне малолетней дебилки. Смотрят, какая она серьёзная, и сами слушают с серьёзными лицами. Клоуны. – Он вспучил губы, изображая. – По-реальному всё решается вне телевизора. Людьми, которых телезритель и в страшном сне не увидит.

– Э, – сказал Вася, – да. Ну а вы?

– Что я?

– Вы решаете?

Беркутов не рассердился:

– Нет, не решаю. И самолюбия моего это не царапает. Некоторых царапает, а меня – нет. Взять того же Небрата, земля пухом. Возомнил себя царём горы. Пусть холмик, зато он на нём царь. Когда с настоящих гор на того царя подуют, где он окажется. Ты меня слушаешь?

– Угу.

– Дунут, плюнут, так?

– Так точно.

«Я бы не стал сравнивать нашего Аркадия Ивановича с чёртом».

– Не то что улетит! В воздухе растворится!

– …

– Представь!

– Я представляю, представляю.

– Нет, не представляешь. Это непредставимо. – Он загоготал с прорвавшейся злобой. –