Колдуны - Фигль-Мигль

прав и ссылка. И это-то сочинение молодёжь читала без малейшей улыбки на устах, чуть ли не коленопреклоненно, как читают богослужебные книги! Что им уложение! Знал ли что-либо об уложении сам Николай Чернышевский – пока не познакомился с ним лично? Сомневаюсь.

Новизна, вот что их привлекало. Хрустальные фаланстеры, океаны лимонада, летящие по воздуху девы в развевающихся одеждах: любой фурьерист в четверть часа набросает картину освещённого незаходящим солнцем будущего. Но каким видит будущее консерватор и что он предложит? Что он может предложить? Вернёмся к золотому веку прадедов, как говорили славянофилы? Всё хорошее уже было; ныне оно забыто или испорчено; так достанем, поправим, возродим – но возродим что? Дедову избу, которая ещё при самом деде трижды горела? Строить города солнца увлекательнее, чем следить за работой канализации в уже существующих, и придётся поискать, чтобы найти юношу, который мечтает начать жизнь с подобной работы.

Для прогрессиста будущее – благо по определению; хотя бы потому, что оно другое и ничем не стесняет фантазии. Консерватор, если заводит речь о будущем вообще, рисует картины апокалипсиса. Положа руку на совесть: человек, который будущему не доверяет, полагая, что всё в мире идёт от плохого к худшему, может воодушевить на защиту существующего, но кого сможет он побудить к развитию, кому придаст волю дерзать? Такой будет очень умно смеяться над прозелитами социализма, желающими строительства небесного Иерусалима на земле, но сам не даст ничего сверх водопровода – который ремонтирует храбро и честно – и при случае за него умрёт. Кого, впрочем, интересуют водопроводы, пока они в наличии.

18

Старые враги объявились под флагом новых союзников.

Я не ожидал, что с падением Небрата Беркутов успокоится, но он пошёл вразнос. У него сразу оказалось много неотложных дел в местах, где знали и привечали Аркадия Ивановича, а сам он не имел ни малейшей служебной надобности, и потрясённые секретарши и их патроны, не зная, зачем он явился, и подозревая бог знает что, старались задобрить его напитками и беседой. Он был как лось во время гона, многопудовая туша, которая, не разбирая дороги, топчет подлесок, и, как от лося, шли от него густые, жаркие, смрадные волны животного магнетизма.

«Пусть это будет тебе примером, Вася. Свои страсти – »

«Нужно держать в узде. Говорили уже много раз, Константин Петрович. Вам-то легко держать в узде то, чего нет».

«Ты так думаешь?»

Так думали все и всегда.

Мы вновь встретили Беркутова на загадочном мероприятии в Фонде Плеве, где искренние ретрограды и охранители по должности собрались обсудить проблемы духовной безопасности. («Духовная безопасность! – сказала Шаховская. – Так и представляю монахов с калашами наперевес. Или министра культуры с гранатомётом. Хотя гранатомёт нужнее министру просвещения. С другой стороны, что вообще министра просвещения может спасти? Установка залпового огня. Тяжёлые бомбардировщики. ВКС. Васнецов, глаза не закатывай, как американская актриса. Это, знаешь ли, вполне теперь повод поприветствовать тебя из духового ружья. То есть из духовного».)

Константину Николаевичу следовало бы сделать Шаховской внушение, хотя я прекрасно понимал, что именно её раздражает, и не мог не признать, что многие вещи легко сделать смешными, просто сказав о них вслух.

Не то чтобы я подвергал сомнению важность духовной безопасности. Равно как и само её наличие.

«Вася, ты пойми: у таких, как Шаховская, ухо ловит фальшивую ноту, и после этого они уже ни о чём другом думать не могут. Но людям en masse недоступны тонкости. Они в них и не нуждаются. А вот что им необходимо – так это объединяющее их цельное, стадное чувство. Массу, как в Церкви, объединяет обряд, внешний вид знамени, под которое все становятся. Это действительность. Как она ни печальна, но её следует признать и с нею надобно считаться».

«Похоже, Константин Петрович, что вы сами себя уговариваете. Мне-то что, я безыдейный. Пригнали, как скотину, на водопой и ждут, пока напитаюсь. Я готов. Смотрите, у дяди айфон новый. Сейчас про скрепы будет рассказывать».

Мы должны были присутствовать, поскольку Фомина обуяло желание выковать для Комиссии репутацию интеллектуального центра. («Рассадник мысле́й», – веселясь, сказала Шаховская. «Нет, – сказал Вася, – “рассадник” сказали бы о чём-то неприличном. Рассадник иноагентов. Рассадник интриг. Что-то плохое». – «Тогда “питомник”?» – «Не похожи мы на охотничьих собак». – «Почему охотничьих?» – «Спускают, как свору». – «Тогда почему собак? Может, мы молодые деревца и кустарники». – «Мы осы в гнезде, – сказал Вражкин, – то-то я вижу, как на нас здесь пялятся».)

На нас действительно смотрели, и смотрели нехорошо. Скрыть ненависть нелегко. Скрыть раздражение ещё труднее, чем ненависть. Скрыть страх невозможно. Всё это проступает пятнами на повязке перебинтованной руки и становится привычным для тех, на кого так смотрят, – таким привычным, что и на здоровом человеке их взгляд ищет перепачканные бинты. И доходили до нас странные, смутные известия о дворянах, которые в тихих углах всё более громкими голосами поминали сословную исключительность.

«Ничего, Васенька. Внуки этих людей ещё будут давать тебе юбилейный обед по случаю пятидесятилетия служебной деятельности. Если доживут».

«Я-то доживу?»

«Конечно, доживёшь. Не думай об этом».

«Ну да. Чужую беду руками разведу. Не понимаете вы моей трагедии, Константин Петрович. Элементарные вещи приходится объяснять. Обер-прокурор, одним словом».

Вася в глубине души был убеждён, что я родился крупным государственным деятелем и о тревогах и бедах маленького чиновника знаю в лучшем случае из гоголевской «Шинели». (А что Гоголь присутствий наших в глаза не видел и наклепал вещи прямо небывалые, оставим на совести господина сочинителя. Герцен, как-никак семь лет отслуживший и повидавший канцелярии от Вятки до Новгорода, и то вернее описал губернские правления, пусть со спесью не столько революционера, сколько отправленного в ссылку барича.) Я, мой дорогой Вася, был маленьким чиновником, был молодым чиновником в самую глухую пору, в последние десять лет царствования Николая Павловича, и где? – в восьмом московском департаменте Сената.

Не мне хвалиться, но карьера моя была блестяща. В годы, когда связи и происхождение, особенно в Москве, решали всё, я без того и другого, не подличая и работая как одержимый, шёл вверх по Табели о рангах. Я выпустился из Училища титулярным советником и через пятнадцать лет уже был действительный статский, обер-прокурор департамента и избранный профессор Московского университета. Дальше пошло: приглашение преподавать наследнику, комиссия Зарудного, комиссия Буткова, уроки с новым наследником после кончины Николая Александровича; окончательное, бесповоротное переселение в Петербург.

В Фонде Плеве мне не понравилось всё: вдохновители, местоположение и название. В особенности название. Недомыслием это было или насмешкой – предельно злой, аккуратной – так назваться и устроить штаб-квартиру здесь, у истока Фонтанки, между Училищем правоведения и нумером шестнадцать, особняком Кочубея, где сперва размещалось Третье отделение, затем – Департамент полиции и, наконец, вросшее внутрь квартала, всё Министерство внутренних дел. Ничего не осталось! Даже если стены помнили самого Плеве и его время, эта память лежала погребённой под позднейшими слоями истории, не говоря уже о штукатурке. Плеве мечтал быть министром и не сомневался, что займёт пост после смерти Дмитрия Андреевича Толстого, но призвали его спустя годы – тринадцать лет и череда неумелых ничтожеств на месте, которое он считал по праву своим, – когда жёлчь перекипела